Ничья земля

После полосы нам наконец выдали боевые патроны. По тридцать штук. Упражнение начиналось с сотни метров: две мишени лёжа, одна с колена, затем перебежка к укрытию и ещё две на пятидесяти. Мишени появлялись на короткое время и в разном порядке. Кравченко объяснил условия, потом указал на меня.

— Первый.

— Почему я?

— Чтобы остальные посмотрели, как не надо.

— Разумно.

Я снарядил магазин, присоединил его, дослал патрон и лёг на исходной позиции. Земля после дождя размокла, локти сразу ушли в грязь. Рядом Журавлёв поднял красный флажок.

Мишень появилась слева. Два одиночных. Перенос вправо. Вторая поднялась почти сразу — ещё два. Я встал, добежал до деревянного щита, опустился на колено. Третья мишень мелькнула на несколько секунд. Дал короткую очередь. Потом показалась четвёртая, за ней пятая. Всё заняло меньше минуты.

— Оружие на предохранитель! Разрядить! — скомандовал Журавлёв.

Я отсоединил магазин, передёрнул затвор, поднял автомат вверх. Кравченко посмотрел в бинокль.

— Четвёртая — промах.

— Так точно.

— Почему?

— Рано начал переносить.

— Очередью зачем?

— Привычка.

— Плохая.

— Для этого упражнения — да. Оправдываться не буду, но я больше привык с пулеметом, а там только очередью.

Журавлёв опустил бинокль.

— Остальные поражены. На первой два, на второй два, третья три, пятая два. Четвёртая чистая.

— Я видел, — сказал Кравченко.

Следующим пошёл пограничник. Он работал медленнее, зато поразил все мишени. Потом капитан, майор и остальные. Один слушатель дважды забыл поставить автомат на предохранитель во время перемещения. После второго раза Кравченко снял его с упражнения.

— На войне я так делал постоянно, — возразил капитан.

— Здесь не война.

— Но мы готовимся к ней.

— Именно поэтому и ставишь. Упадёшь, зацепишь спуск, прострелишь спину товарищу — потом объяснишь его жене, что торопился?

Капитан больше не спорил. После первого упражнения началось второе. Теперь на щитах среди фигур противника появились обычные силуэты без оружия. Стрелять по ним было нельзя. Мишени показывались одновременно, частично перекрывая друг друга. Я снова пошёл первым. На этот раз торопиться не стал. Первая вооружённая фигура поднялась за плечом запрещённой. Стрелять было можно, но рискованно. Я сместился на шаг, дождался, пока край мишени выйдет в сторону, и сделал одиночный. Вторая появилась справа. Третья — ближе, почти в упор. Её я поразил дважды. Последняя мишень выскочила неожиданно, когда я уже решил, что упражнение закончилось. Автомат сам повернулся на звук механизма. Палец лёг на спуск, но я успел увидеть, что фигура без оружия. Выстрела не было.

— Разрядить! — скомандовал Журавлёв.

Кравченко подошёл ближе.

— Почему не стрелял по первой сразу?

— Запрещённая перекрывала линию.

— Проходил бы за край.

— Мог задеть.

— Мог. Но потерял время.

— Лучше потерять секунду, чем пристрелить не того.

— На второй почему два выстрела?

— Первый ушёл ниже.

Журавлёв посмотрел в бинокль.

— Оба в корпус.

— Значит, показалось.

— А последняя?

— Без оружия.

— Вчера один слушатель положил в неё четыре пули, — сказал майор. — Потом объяснял, что услышал механизм и среагировал.

— Бывает.

— У тебя не бывает?

— Бывает. Просто сегодня повезло.

Кравченко покосился на меня.

— Ты всегда так отвечаешь?

— Как?

— Будто ничего особенного не сделал.

— А что я сделал? Не выстрелил в фанеру?

Журавлёв засмеялся.

— Ладно, следующий!

До обеда мы прошли ещё два упражнения. На одном оружие давало задержки из-за специально подмешанных учебных патронов, на другом требовалось менять магазин на ходу. Я дважды ошибся. Сначала машинально попытался передёрнуть затвор, хотя достаточно было дослать магазин ударом снизу. Потом уронил пустой магазин в грязь. Кравченко каждую ошибку отметил, но не комментировал. Только записал что-то в блокнот.

В медпункт меня всё-таки отправили. Подполковник медицинской службы Корнеев, с которым мы познакомились за ужином, усадил меня на стул, прочитал выписку и попросил раздеться до пояса. Когда я снял тельник, он перестал листать бумаги.

— Это всё в деле есть?

— Большая часть.

Он встал, обошёл меня сзади, осмотрел шрамы на спине и плече, потом на груди. Попросил поднять руки, повернуться, глубоко вдохнуть. На вдохе в боку снова потянуло.

— Болит?

— Терпимо.

— Я не спросил, терпимо ли. Болит?

— Да.

— Голова?

— Иногда.

— Как часто?

— По-разному.

— Теряешь сознание?

— Нет.

— Зрение двоится?

— Иногда, когда голова сильно болит.

Корнеев снял очки и посмотрел на меня.

— И тебя прислали инструктором по специальной подготовке?

— Я тоже удивился.

— Ограничение нагрузок в заключении комиссии видел?

— Видел. Но всё это у меня было и раньше и меня признали годным. Просто больше года по полосе не ходил, потерял форму. Нужно просто больше тренироваться. Я уже восстанавливался до нормальной физической формы.

— Надо, но без фанатизма. — Корнеев ещё раз взглянул на мои шрамы — Кравченко знал?

— Наверное, нет.

— Значит, узнает.

Он начал заполнять карту.

— Бег на длинные дистанции ограничить. Прыжки с высоты — только после обследования. Парашютные — запрет до отдельного допуска. Работа в противогазе и длительные нагрузки с тяжёлым снаряжением — ограничить. Ночное вождение — после проверки зрения. Стрельба разрешена.

— Спасибо хоть стрелять можно.

— Не радуйся. После первой же сильной головной боли придёшь сюда.

— А если не приду?

— Я поставлю вопрос о временном отстранении.

— Вы все здесь сговорились?

— Мы здесь пытаемся не угробить людей на учебном полигоне.

Он выписал направление на обследование в госпиталь.

— Поедешь на следующей неделе.

— Я рапорт на увольнение по здоровью написал.

— Тем более. Заключение пригодится.

— А если признают негодным?

— Уволят.

— Тогда давайте сегодня.

— Не торопись. Иногда после обследования оказывается, что человек вполне годен. Просто служить надо головой, а не остатками здоровья.