Страница 9 из 77
Я неспеша перешагнула через брошенные тряпки, приблизилась к Аграфене вплотную, безжалостно нарушая ее личное пространство, и посмотрела ей прямо в глаза. Мой мозг, словно отлично настроенный картотечный шкаф, услужливо выдвинул нужный ящик из архивов памяти старой Зои. Повитуха-шантажистка знала слишком много о темной, неприглядной изнанке этого города.
- Если через десять минут здесь не будет кипятка и карболки, Аграфена, - мой баритон звучал тихо, предельно буднично, без малейшей угрожающей хрипотцы, и от этого становился еще страшнее. - Я лично доложу князю Патронову, какому именно ростовщику в кривом переулке Заречья вы месяц назад заложили два серебряных соусника из малого столового сервиза. Те самые, с фамильными вензелями.
Экономка перестала дышать. Вся ее надменность, вся аристократическая спесь, нажитая годами службы в богатом доме, слетели в одно мгновение, оставив только липкий, животный ужас.
- Уверена, следователи Особой Канцелярии найдут квитанцию в долговой книге ростовщика за пару часов, - продолжила я, не отрывая от нее ледяного взгляда. - А за воровство у министра тайной полиции, насколько я знаю местное судопроизводство, просто так не увольняют. За это отправляют в подвалы на Литейном. Я достаточно понятно излагаю свои требования к уборке?
Аграфена покрылась смертельной, пепельно-серой бледностью. Она судорожно сглотнула, не в силах вымолвить ни слова в свое оправдание, только часто-часто закивала.
- Время пошло, - сухо отрезала я и отвернулась, направляясь к покоям Авроры.
Авторитет был установлен. Никакой магии, никаких внезапных озарений - просто чистый управленческий прагматизм и вовремя использованный чужой компромат.
Санитарная буря разразилась спустя четверть часа. Напуганные шепотками и побледневшей экономкой, служанки носились по левому крылу как ошпаренные. Я стояла посреди спальни Авроры и безжалостно руководила процессом разрушения этого бархатного склепа.
- Снимайте портьеры! Все до единой! - командовала я, когда две молодые горничные, с опаской балансируя на стремянках, отстегивали тяжелый зеленый бархат от карнизов.
Как только многослойная ткань с глухим стуком рухнула на пол, в комнату ворвался бледный, но живой утренний свет. В лучах осеннего солнца стало отчетливо видно, сколько пыли висело в застоявшемся воздухе. Это был не просто мусор, это был идеальный, теплый инкубатор для бактерий, вызывающих смертельную родильную горячку.
Я не стояла в стороне, как барыня. Я лично проверяла температуру воды в ведрах, заставляя девок мыть руки в щелочи по самый локоть, прежде чем они брались за чистое, прокипяченное постельное белье. Я жестко пресекала их суеверные вздохи и косые взгляды. Плинтуса, подоконники и деревянные панели стен нещадно оттирались раствором хлорной извести. Затхлый аромат сухой лаванды и тяжелого человеческого страха стремительно отступал, вытесняемый резким, больничным, до рези в глазах чистым запахом карболки.
Аврора все это время сжималась в своем глубоком кресле. Она обхватила руками большой, неестественно твердый живот и ошарашенно наблюдала за тем, как ее унылый кокон уничтожается безжалостной рукой чужой женщины.
Когда полы просохли, а комната стала выглядеть как палата образцового хирургического госпиталя, я жестом выслала измотанную прислугу вон. Закрыла дубовую дверь.
Тишина теперь была другой. Не давящей, а звонкой.
Я пододвинула простой деревянный стул и села прямо напротив княжны. Близко, но не пересекая невидимую границу угрозы. Наши глаза оказались на одном уровне. Я не стала нависать над ней, как это делали столичные светила, и не стала лицемерно сюсюкать, как сиделки.
- Пыли больше нет, Аврора, - произнесла я ровно. - Здесь чисто и безопасно. Инфекция сюда не доберется.
Она не ответила, но ее воспаленные ресницы дрогнули. Девушка сидела сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой живот, словно он был главной причиной всех ее бед.
- А теперь послушайте меня внимательно, - я подалась чуть вперед, опираясь руками о свои колени. - Когда вы так сидите, вы физически сжимаете собственную диафрагму. Ваши легкие не раскрываются даже наполовину. Вы банально не даете кислороду поступать в кровь. Вашему ребенку там, внутри, сейчас совершенно нечем дышать. И поэтому ваши мышцы сводит глухой судорогой. Тяжелая матка давит на вены, нарушая кровоток.
Я говорила с ней как со взрослой. Как с полноправной пациенткой, которая имеет право знать, что именно происходит с ее телом. Я видела, как в пустом, остекленевшем взгляде Авроры мелькнула первая искра осмысленности. Слово "ребенок" заставило ее тонкие пальцы сильнее впиться в ткань домашнего платья.
- Расправьте плечи, - приказала я мягко, но настойчиво. - Обопритесь на спинку кресла. Вот так. А теперь вдохните. Глубоко. До самого низа живота. Вместе со мной. Вдох.
Я шумно, показательно втянула носом воздух, пахнущий свежим антисептиком.
Аврора на секунду замерла. Затем ее грудная клетка неуверенно, со скрипом приподнялась. Она сделала первый за долгие недели нормальный, не поверхностный вдох.
- Выдох, - скомандовала я. - И еще раз. Вдох.
Под влиянием моего ровного, лишенного паники и липкой жалости голоса, ее напряженные плечи начали медленно опускаться. Сгорбленная спина выпрямилась, упираясь в обивку кресла. Я аккуратно, предварительно показав ей свои чистые, пахнущие мылом руки, положила ладони на ее живот поверх платья.
Буквально через пару минут правильного, размеренного дыхания я почувствовала крошечное, почти незаметное для обывателя, но очевидное для опытного акушера изменение. Каменный гипертонус матки неуверенно дрогнул. Спазмированные мышцы стали чуть мягче. Ткани наконец-то получили долгожданный кислород.
- Вот так, - констатировала я, убирая руки. - Мы справимся.
Психологический контакт был установлен. Лечение началось.
В этот момент в коридоре раздались гулкие, уверенные мужские шаги. Я подняла голову от пациентки.
В распахнутую дверь спальни вошел Мстислав Патронов. Его темный сюртук, как всегда, сидел безупречно, а холодный взгляд мгновенно просканировал залитую светом комнату, безошибочно отмечая отсутствие портьер и выпрямленную спину сестры. Но пришел он не один.
Следом за князем в покои шагнул высокий, статный мужчина лет тридцати пяти. В одной руке он держал дорогой кожаный медицинский саквояж с начищенными медными замками, а другой - судорожно прижимал к лицу белоснежный батистовый платок, откровенно брезгливо морщась.