Страница 53 из 77
Это был не гром и не порыв ветра. Глухой, металлический удар донесся из самых глубин подвала, сопровождаемый протяжным, свистящим шипением пара. Давление в котлах резко упало, и редкие электрические угли в лампах, которые механики пытались запустить последние часы, погасли совсем. Особняк мгновенно погрузился в кромешную тьму.
В коридорах зазвучали быстрые, слаженные шаги охраны. Мстислав действовал без суеты. Я видела сквозь приоткрытую дверь, как его гвардейцы с тяжелыми винтовками и масляными фонарями занимают позиции у лестничных пролетов, перекрывая выходы к пирсу.
Князь появился в коридоре левого крыла через минуту. На нем был кожаный дорожный плащ, а в руке он держал тяжелый армейский револьвер. От его одежды пахло холодной дождевой влагой и пороховой гарью.
- Они вывели из строя паровой котел, - коротко бросил он мне, останавливаясь у дверей спальни сестры. - Засыпали песок в распределительный клапан. Это работа изнутри, кто-то из кочегаров был куплен Лязговым. Сейчас начнется попытка прорыва с воды, катера береговой охраны уже зафиксировали движение лодок со стороны старой пристани. Игнат держит южный пирс, но в темноте мы не сможем контролировать всю береговую линию. Оставайся здесь и не вздумай выходить в коридор.
- Берегите людей, Мстислав, - тихо ответила я, глядя на его жесткое, решительное лицо в неверном свете фонаря.
Он коротко кивнул и исчез в темноте лестничного пролета, унося с собой запах оружейной смазки и мокрой кожи.
Я вернулась в спальню Авроры, плотно закрыв за собой дубовую дверь на медную защелку. В комнате горели две керосиновые лампы, отбрасывая длинные тени на потолок. Девочка не спала. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, ее глаза были расширены от страха, а дыхание стало частым, прерывистым.
Шок от глухого удара в подвале и наступившая тишина, нарушаемая лишь воем бури за окном, сработали как триггер для ее измученной нервной системы. Адреналиновый спазм пробил защитное действие магнезии.
- Зоя... мне больно, - со стоном выдохнула она, внезапно хватаясь руками за низ живота.
Ее лицо мгновенно покрылось крупной, холодной испариной. Она выгнулась на простынях, из ее горла вырвался хриплый, захлебывающийся крик.
Я сбросила усталость и боль в собственных ребрах, мгновенно перемещаясь к кровати. Мои пальцы легли на ее живот сквозь ткань сорочки. Живот под моими ладонями был твердым, как кусок гранита. Это был не обычный тонус, это было непрерывное, судорожное сокращение матки - тетанус, не дающий мышцам расслабиться ни на секунду. Организм, ослабленный месяцами отравления свинцом, не выдержал стресса и начал отторгать плод.
- Дыши, Аврора! Не задерживай воздух, дыши ртом! - скомандовала я, быстро обрабатывая руки остатками спирта из флакона. Мой баритон звучал низко и жестко, заставляя девочку сфокусировать на мне мутный взгляд.
Я быстро провела исследование, и с каждым движением моих пальцев внутри меня рос холодный, профессиональный ужас. Мой двадцатилетний опыт в экстренной хирургии раскладывал клиническую картину с безжалостной четкостью, не оставляя места для сомнений.
Во-первых, при пальпации живота я не обнаружила предлежащую часть плода в малом тазу. Головка ребенка отчетливо прощупывалась в левом боку, а тазовый конец - в правом. Ребенок лежал поперек родового канала. Поперечное предлежание плода. В таких условиях естественные роды были физически невозможны, а любая попытка акушерского поворота на ножку при таком судорожном сокращении привела бы к мгновенному разрыву матки.
Во-вторых, когда я откинула простыню, на белом льне быстро расплылось темное, жидкое пятно крови без сгустков. Кровотечение было не обильным, но постоянным. Это была преждевременная отслойка плаценты. Спазмированные, отравленные свинцом сосуды не выдержали нагрузки и начали рваться, лишая ребенка последней связи с материнским организмом.
Я схватила деревянную трубку стетоскопа и приставила ее к натянутой коже живота Авроры, вслушиваясь в шумы. Сердцебиение плода, до этого ровное, теперь звучало глухо, редко и неритмично. Восемьдесят ударов в минуту. Семьдесят пять. Нарастающая гипоксия. Ребенок задыхался в темноте материнского тела, и счет шел уже не на часы - на минуты.
Снаружи, со стороны реки, сквозь вой бури донесся первый, сухой и отчетливый выстрел. За ним последовал второй, а затем тишину разорвал частый, беспорядочный треск револьверной пальбы. Наемники Лязгова начали штурм пирса.
Я медленно выпрямилась, чувствуя, как под льняным бандажом ноют поврежденные ребра. В комнате пахло керосином, кровью и мокрым деревом. Спасить их обоих в этих условиях могла только немедленная, экстренная полостная операция. Кесарево сечение, которое в этом веке считалось приговором для матери.
Я повернулась к бледной горничной, застывшей у дверей с зажженным фонарем в руках. Ее зубы выбивали мелкую дробь от страха перед звуками выстрелов на улице.
- Беги в правое крыло, - хрипло, но предельно четко скомандовала я, перекрывая голосом шум ветра. - Найди доктора Добротнова. Пусть тащит свой хирургический саквояж сюда. Быстро!