Страница 5 из 77
Глава 3
Ультиматумы хорошо ставить тогда, когда с твоего разорванного подола не натекает лужа ледяной, перемешанной с уличной грязью и чужой кровью воды на безупречный паркет красного дерева. Выглядеть угрожающе в мокрой насквозь суконной юбке - задача со звездочкой, но за двадцать пять лет в экстренной медицине я усвоила одно: твой авторитет держится не на униформе, а на том, как ты смотришь людям в глаза.
Князь Патронов не стал тратить время на пустые угрозы, картинные позы или долгие раздумья. Его холодный, математический ум, судя по всему, уже принял решение. Он просто поднялся из-за своего массивного стола, оставив черные перчатки лежать рядом с разобранным часовым механизмом, взял связку тяжелых ключей и молча направился к дверям. Брошенный на меня короткий, не терпящий возражений взгляд означал лишь одно: я должна следовать за ним.
Я пошла. Мой внутренний диагност, привыкший работать даже в условиях тотального стресса, машинально фиксировал окружающую обстановку. Особняк Патроновых оказался настоящей крепостью, искусно замаскированной под роскошное столичное жилище. Мы шли по длинным, извилистым коридорам левого крыла, и с каждым шагом я понимала, насколько этот сектор изолирован от внешнего мира. Никакой снующей прислуги, никаких лишних дверей. Только глухая, звенящая тишина.
Под потолком в стеклянных колбах тускло светились нити накаливания - местная электрификация явно находилась на стадии ранних, капризных экспериментов, и свет непрерывно, раздражающе подрагивал, отбрасывая на стены дерганые тени. Стены были зашиты темными дубовыми панелями, пол устилали плотные ковры, скрадывающие звуки шагов. Но больше всего меня напрягал запах. Здесь пахло старым воском, дорогой мастикой для паркета, едва уловимым мужским одеколоном на основе табака - и застоявшейся, тяжелой пылью. Окна в этой части дома, судя по всему, не открывали месяцами, боясь сквозняков. Вентиляция отсутствовала как класс. Идеальный, теплый инкубатор для развития госпитальной инфекции.
Физиология тела Зои тем временем откровенно сдавала позиции. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов и последующего ареста, окончательно выветрился, оставив после себя тягучую, пульсирующую боль. Кожа на запястьях, нещадно стертая грубым кожаным ремнем конвоиров, саднила при каждом движении рук. Мокрая шерсть юбки, казалось, весила теперь не меньше пуда, цепляясь за икры и вытягивая из мышц последнее тепло. Разодранные о брусчатку колени горели огнем. А этот проклятый, архаичный корсет со стальными пластинами, который носила прежняя владелица тела, работал сейчас как орудие инквизиции - он банально не давал мне сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать застывающую кровь.
Я чувствовала, что меня начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. Температура тела стремительно падала. Это было чистое переохлаждение, чреватое пневмонией. Но я стискивала зубы так, что сводило челюсти, и заставляла себя идти ровно, впечатывая промокшие ботинки в ковер. Если ты покажешь слабость перед таким хищником, как Мстислав - он тебя сожрет и не подавится. Спина идущего впереди министра тайной полиции ясно давала понять: снисхождения к скулящим здесь не предусмотрено.
Мы остановились перед массивной двустворчатой дверью в самом тупике коридора. Мстислав провернул ключ в замке. Механизм поддался с тяжелым, маслянистым звуком.
- Заходи, - коротко скомандовал он, толкая створку своей сильной, лишенной перчатки рукой.
Я шагнула через порог и сразу же рефлекторно поморщилась. В комнате царил удушливый полумрак, несмотря на середину дня. Тяжелые, пыльные бархатные портьеры глубокого зеленого цвета наглухо закрывали высокие стрельчатые окна, не пропуская ни луча естественного света. Воздух здесь был еще более спертым, чем в коридоре - душная, оседающая на языке смесь запаха сухой лаванды, непроветренного помещения и отчетливого, кисловатого аромата застарелого человеческого страха.
В центре комнаты, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела девушка. Аврора Патронова. Княжне было восемнадцать, но сейчас она выглядела как сломанная, забытая кем-то на чердаке фарфоровая кукла.
Она не вскочила при нашем появлении. Не забилась в угол, не стала театрально заламывать руки и рыдать, как это обычно описывают в дешевых романтических книжках. Она даже не повернула головы в нашу сторону. Аврора просто смотрела перед собой абсолютно пустым, остекленевшим взглядом.
Клиническая апатия. Глубочайшая депрессия. Защитная реакция психики, которая не справилась с чудовищной травмой и просто отключила все эмоции, чтобы организм мог банально выжить. Я видела такое у женщин, переживших страшное насилие.
- Аврора, - голос Мстислава неуловимо изменился.
Из него мгновенно ушел тот ледяной, распиливающий металл, которым он чеканил слова в своем кабинете. Появилась почти скрытая, хриплая осторожность человека, ступающего по тонкому льду. Он любил сестру. Это было очевидно.
- Я привел человека. Она осмотрит тебя.
Девушка не моргнула. Лишь ее тонкие пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в деревянные подлокотники кресла, побелели в костяшках еще сильнее.
Мой мозг окончательно переключился в режим диагноста. Я забыла про свой порванный подол, про угрозу виселицы на рассвете и про холод, сковывающий суставы. Передо мной находился пациент. Очень сложный пациент.
Я шагнула к креслу, намеренно ступая чуть громче обычного, чтобы не напугать ее внезапным, бесшумным приближением.
- Не смей трогать ее своими грязными руками, - резко, угрожающе предупредил Мстислав, делая быстрый шаг наперерез. В его голосе снова зазвенела сталь.
- Замолчите и не мешайте, - бросила я, даже не обернувшись.
Это вырвалось автоматически. Мой фирменный баритон заведующей отделением, которым я двадцать лет пресекала истерики нервных родственников в коридорах реанимации. Я краем глаза заметила, как князь замер от такой беспрецедентной наглости, но мне было плевать. У меня была работа.
Я остановилась в полуметре от Авроры. Визуальный осмотр давал крайне паршивую картину. Землисто-серый цвет лица, ярко выраженная синюшность носогубного треугольника - верный признак кислородного голодания. Губы сухие, покрытые мелкими трещинами, что кричало о сильном обезвоживании. Девушка сидела, неестественно сгорбившись, инстинктивно пытаясь спрятать свой выпирающий из-под свободного домашнего платья живот.