Страница 3 из 77
Глава 2
Хуже всего - переохлаждение. Температура тела стремительно падает, когда на тебе несколько килограммов мокрой, измазанной в уличной грязи шерсти.
Городовой Архип все-таки доволок меня до полицейского участка и швырнул в «холодную» до выяснения обстоятельств. Каменная скамья в камере тут же начала вытягивать из меня последние остатки тепла. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов, окончательно сошел на нет. Теперь тело по-настоящему осознавало нанесенный ему ущерб. Содранная о брусчатку кожа на коленях пульсировала тупой, тягучей болью. Нижняя губа распухла, во рту стоял стойкий привкус железа. Моя собственная нижняя сорочка, от которой я час назад зубами оторвала лоскут для перевязки пуповины, жалко липла к бедрам и больше не спасала от сквозняков. А жесткий, архаичный корсет со стальными пластинами не давал сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать кровь.
Я прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь, и в этот момент меня накрыло.
Внедрение чужой памяти происходило без всякой мистики, просто как внезапно открывшийся, пыльный архив в моей собственной голове. Обрывки жизни прежней владелицы тела вспыхивали перед внутренним взором с пугающей четкостью. Я ставила диагноз своему новому «я» - и картина вырисовывалась паршивая.
Зоя Покудова отнюдь не была невинной овечкой, несправедливо затравленной злой толпой. Мой профессиональный, врачебный мозг с холодным отвращением фиксировал воспоминания о том, как эти самые руки, сейчас покрытые засохшей чужой кровью, еще недавно варили ядовитые отвары из спорыньи. Зоя прекрасно знала тонкую грань дозировки между избавлением от нежелательной беременности и мучительной смертью пациентки от кровотечения. Всплывали образы пересчета тусклых монет, спрятанных под половицей кривобокой печи. Всплывали обрывки зашифрованных писем, с помощью которых она шантажировала кого-то из столичной знати, вытягивая деньги за молчание.
Но самым мерзким оказалось физиологическое наследие. Где-то на периферии сознания, под кожей, зудело сосущее, липкое желание. Фантомная жажда опиумной настойки. Прошлая Зоя сидела на наркотиках, глуша страх и грязь своей никчемной жизни.
Я резко открыла глаза и до хруста стиснула челюсти, подавляя эту слабость. Моральный суд отменяется. Мне сорок пять лет, я хирург, а не институтка. Я привыкла вытаскивать людей из безнадежных состояний, и сейчас моим главным, самым сложным пациентом была я сама. С такой репутацией Зоя - ходячий труп для местного закона. Значит, мне предстоит расхлебывать этот криминальный анамнез. Нужно выстраивать линию защиты, основываясь на том единственном, что у меня нельзя отнять - на моем интеллекте.
Засов двери лязгнул с сухим, деловым звуком.
Я ожидала увидеть Архипа или городового с дубинкой, но в камеру шагнули те самые двое мужчин в неприметных серых пальто. Те, что отделились от черного экипажа на улице. Видимо, ведомство их хозяина имело достаточно власти, чтобы тихо и легально изъять нужного человека у обычной полиции. Они работали абсолютно молча и пугающе профессионально. Никаких злодейских ухмылок, никаких лишних движений или театрального швыряния об стену.
Один из них грубо, но без садизма завел мои руки за спину и туго стянул запястья прямо поверх засохшей крови широким кожаным ремнем. Второй накинул мне на голову плотный мешок из дерюги, пахнущий затхлостью и пылью, отрезая от мира.
Я не стала брыкаться, визжать или изображать из себя уличного бойца. Устраивать истерику избитому телу в присутствии двух тренированных мужчин - не просто глупость, а верный путь к перелому шеи. Вместо этого включился холодный, аналитический режим. Если тебя лишают зрения, используй остальные органы чувств.
Я начала считать шаги.
Один, два, десять... Пол ровный, дощатый. Запах хлорной извести и застарелой мочи, типичный для казенного дома, резко сменился холодной сыростью. Семнадцать, двадцать два... Мостовая под ногами. Уличный шум - цокот копыт, скрип рессор, отдаленный гудок клаксона какого-то раннего автомобиля. Меня усадили на жесткое сиденье экипажа. Поездка длилась минут десять. Я фиксировала повороты, тряску на булыжниках и смену запахов. Городская гарь постепенно уступала место запаху речной тины, гниющего дерева и угольного дыма.
Экипаж остановился. Меня снова подняли на ноги и повели вперед. Доски под ногами подозрительно пружинили. Трап.
Палуба под моими промокшими ботинками мелко, ритмично завибрировала. Зашипел пар, раздался низкий, басовитый гудок, и я почувствовала, как качка усиливается. Паровой катер. Ледяной речной ветер ударил сквозь ткань мешка, пронизывая насквозь. Я непроизвольно сжалась, чувствуя, как зубы начинают выбивать мелкую дробь.
Логика складывала фрагменты в единую картину. Меня везут по воде. Куда-то на остров. Идеальная, глухая изоляция. Сбежать оттуда в мокрых шерстяных юбках, без знания местности - стопроцентная смертность. Но в этом крылась и надежда. Если бы они хотели просто избавиться от надоедливой уличной шантажистки Зои, меня бы тихо прирезали еще в камере или скинули в эту самую реку по дороге. Но меня везли куда-то с конкретной целью. Значит, мои манипуляции на брусчатке, переворот плода и остановка кровотечения впечатлили того человека в экипаже. Мои навыки понадобились кому-то очень могущественному.
Катер ткнулся бортом в причал. Снова шаги, скрип массивных дверей, гулкое эхо большого помещения.
Тепло обрушилось на меня внезапно. Воздух здесь пах дорогим, крепким табаком, нагретой кожей, старыми книгами и едва уловимым, специфическим запахом качественного оружейного масла.
Мешок рывком сдернули с головы, ремень на запястьях ослабили.
Я зажмурилась, ослепленная светом. Когда глаза привыкли, я поняла, что источник света - не газовые рожки. Под потолком и на стенах горели электрические лампы. Их нити накаливания едва заметно мигали, выдавая раннюю эпоху местной электрификации, но сам факт наличия такого освещения кричал о колоссальном богатстве владельца дома.
- Можете быть свободны, - раздался тихий, лишенный интонаций голос.
Конвоиры бесшумно растворились за тяжелыми дубовыми дверями. Я осталась стоять посреди огромного кабинета с панелями из темного дерева.
За массивным столом сидел мужчина. Он не вскакивал, не мерил шагами кабинет и не сверлил меня демоническим взглядом из-под насупленных бровей. Он был занят делом.