Страница 2 из 77
Кровь хлынула на мои руки, заливая рукава, но путь был свободен. Я ввела пальцы внутрь, нащупала заднее плечико ребенка и с силой провернула плод на сто восемьдесят градусов по принципу винта. Прием Вудса. Хрустнуло. Ключица сломана, но это меньшее из зол - кости у младенцев срастаются быстро. Главное - он поддался.
Рывок. В мои руки выскользнуло обмякшее, синюшное тельце. Мальчик. Не дышит. Пуповина туго обмотана вокруг шеи дважды.
Толпа за спиной синхронно выдохнула. Кто-то начал истово креститься.
Я мгновенно скинула петли пуповины. Взяла ребенка за скользкие лодыжки. В рот ему набилась слизь и околоплодные воды. Никаких груш и аспираторов у меня не было. Я сделала то, что делали земские врачи сотню лет назад: прильнула губами к крошечному, синему лицу и резко высосала слизь из его дыхательных путей, сплюнув ее на брусчатку. Затем схватила кусок льна, оторванный от сорочки, и начала жестко, до красноты растирать спину и грудь младенца, стимулируя нервные окончания.
- Давай же, давай, живи, черт тебя дери! - цедила я сквозь зубы.
Секунда. Вторая. Третья. Крошечная грудная клетка дрогнула. Лицо ребенка исказилось, и улицу огласил первый, надрывный, хриплый крик. Синева на коже начала неохотно сменяться розовым оттенком. Жив.
Я перерезала пуповину мясницким ножом, оторвала еще одну узкую полоску льна все от той же многострадальной сорочки, туго перевязала остаток и сунула орущий сверток прямо в руки онемевшему городовому.
- Держи, папаша. Голову фиксируй, не дрова несешь!
Но расслабляться было рано. Женщина лежала с закрытыми глазами, ее пульс был нитевидным. Кровотечение из матки не останавливалось, заливая лужу алым цветом. Атония. Матка не сокращается.
Я сжала правую руку в кулак, левую положила сверху и со всей силы надавила роженице на низ живота, проводя агрессивный наружный массаж. Я буквально вдавливала ее органы внутрь таза, механически перекрывая кровоток, заставляя мышцы матки сжаться. Из родовых путей выплеснулся последний огромный сгусток, и поток крови начал иссякать.
Только сейчас я поняла, что задыхаюсь. Адреналин, державший меня последние десять минут, резко пошел на спад. Тело Зои, непривычное к таким нагрузкам, задрожало. Корсет впивался в ребра стальными пластинами, напоминая о каждом вдохе тупой болью. Мои руки по локоть были покрыты чужой кровью, перемешанной с грязью.
Я тяжело осела на брусчатку рядом с пациенткой. Вокруг царила суеверная, звенящая тишина. Никто больше не кричал про каторгу и шарлатанку. Люди смотрели на меня со смесью животного страха и благоговения.
Городовой Архип, все еще прижимая к широкой груди орущего младенца, смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами. В нем боролись человек, только что увидевший чудо, и служака, обязанный выполнить приказ.
Я провела грязным запястьем по лбу, убирая прилипшую прядь волос.
- Что стоишь? - устало спросила я городового. - Отправь кого-нибудь за извозчиком. Женщине нужен покой, тепло и сладкий чай. Иначе к утру загнется от родильной горячки.
Архип сглотнул. Он бережно, словно хрустальную вазу, передал младенца подошедшей старухе. Выпрямился. Поправил съехавшую на затылок фуражку. Чуда не произошло: он не бросился целовать мне руки и не отпустил на все четыре стороны. Он был при исполнении в мире, где законы писались кровью.
- Ведьма ты или кто, Зойка, а участок ждет, - голос Архипа звучал хрипло, но твердо. Он грубо, хотя и без прежней животной жестокости, ухватил меня за предплечье, рывком ставя на ноги. - Ордер есть ордер. Пошла.
Я не сопротивлялась. Ноги дрожали, холод от мокрого сукна медленно пробирался к костям. Поднимаясь, я бросила взгляд поверх голов расступившейся толпы.
На противоположной стороне улицы, в глубокой тени обшарпанного здания, стоял лакированный экипаж. Темный, массивный, запряженный парой вороных лошадей - он выглядел чужеродным в этом нищем районе. Стекло на дверце было наполовину опущено. Из темноты салона за мной, не отрываясь, наблюдали глаза. Холодные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни шока, ни отвращения - только расчетливый, хирургический интерес хищника, обнаружившего нетипичную добычу.
Человек внутри не шелохнулся. Он не стал выходить или подзывать меня. Он лишь сделал неуловимый, короткий жест рукой, затянутой в черную кожаную перчатку. Двое крепких мужчин в неприметных серых пальто, до этого сливавшихся с толпой, бесшумно отделились от стены и двинулись следом за нами.
Я криво усмехнулась, чувствуя вкус собственной крови на разбитой губе. Моя прошлая жизнь осталась в искореженном металле на обледенелой трассе. А здесь и сейчас мне предстояло просто выжить. Желательно - не на каторге.
- Шевели ногами, - буркнул городовой, подталкивая меня в спину.
Мы зашагали прочь от места моего импровизированного триумфа, прямо навстречу людям в серых пальто.