Страница 13 из 77
Глава 6
- Шелковые нити, доктор Добротнов. Качественные, прочные, средней толщины. И никакого кетгута, - я в упор посмотрела на светило столичной медицины, не давая ему ни малейшего шанса на академическое снисхождение.
Платон замер с занесенным над блокнотом карандашом. В его глазах, еще минуту назад горевших почти фанатичным исследовательским азартом, мелькнуло откровенное профессиональное раздражение.
- Вы отрицаете кетгут? - он недоверчиво хмыкнул, поправляя жесткий накрахмаленный воротничок своей белоснежной рубашки. - Материал, который хирурги с успехом используют по всей просвещенной Европе? Овечья струна прекрасно рассасывается в теле, это доказанный научный факт. Шелк же останется в тканях навсегда, провоцируя неизбежное нагноение. Вы, должно быть, невнимательно читали старые фолианты своего мужа, Зоя. Наука ушла далеко вперед.
- Кетгут - это бараньи кишки, господин Добротнов, - сухо парировала я, прекрасно зная, какого отвратительного, нестабильного качества был этот материал в девятнадцатом веке, до изобретения надежной химической стерилизации. - И рассасывается он внутри человека не магическим образом, а путем банального гниения прямо в закрытой ране. Ваша хваленая "похвальная слизь", о которой так любят рассуждать профессора на кафедрах - это прямой путь к сепсису для моей пациентки. А шелк я могу выварить в крутом кипятке. Долго и безжалостно. Бактерии погибнут, нить станет абсолютно стерильной. Я понятно объясняю физику процесса?
Платон открыл рот, чтобы выдать очередную порцию академических аргументов, но воздух в комнате внезапно стал плотным и тяжелым.
- Достаточно дискуссий, - голос Мстислава Патронова прозвучал негромко, но от этой ровной интонации у любого нормального человека по спине пробегал холодок. Князь оторвался от дверного косяка и сделал шаг вглубь вымытой карболкой комнаты. - Если она требует шелк, Платон, ты привезешь шелк. Моя задача - обеспечить сестре выживание, а не соблюдение ваших столичных медицинских мод. Но раз уж ты здесь со своим саквояжем, у меня есть для тебя работа.
Мстислав перевел тяжелый, непроницаемый взгляд на меня.
- Мои люди отобрали пять служанок, которые будут допущены в это крыло для черной работы. Я не желаю, чтобы они принесли сюда уличную заразу или чахотку. Доктор осмотрит их. А ты, Зоя, пойдешь с нами и проконтролируешь процесс. Раз уж правила гигиены теперь устанавливаешь ты.
Это был приказ, не терпящий ни малейших возражений. Я молча кивнула.
Мы вышли из покоев Авроры. Я заставила себя идти ровно, хотя тело отчаянно бунтовало против малейшей активности. Вчерашние побои на брусчатке давали о себе знать суровой физиологической расплатой. Под плотным сукном моего нового, дешевого серого платья, выданного прислугой, кожа горела огнем. На ободранных коленях за ночь образовались жесткие, плотные корки, которые теперь нещадно тянули и трескались при каждом шаге по лестнице, отзываясь тупой пульсирующей болью. Воротник платья, лишенный привычной для аристократок мягкой шелковой подкладки, неприятно натирал шею. Но отсутствие проклятого стального корсета было огромным благом - я хотя бы могла глубоко дышать, снабжая измученные мышцы кислородом.
Нас привели в просторную, светлую комнату на первом этаже, пахнущую хозяйственным мылом и кислым запахом нервного человеческого пота. Пять девушек в одинаковых темных платьях с белыми косынками стояли у стены, опустив глаза в пол. При виде Мстислава они словно окаменели, инстинктивно вжимаясь лопатками в деревянные панели. Страх перед хозяином был здесь почти осязаемым.
Платон Добротнов приступил к делу со всей серьезностью столичного светила. Он подходил к каждой девушке, сохраняя между собой и прислугой почтительную, брезгливую дистанцию - истинный джентльмен, не желающий марать руки о простолюдинов больше необходимого. Он просил их высунуть язык, профессиональным жестом прикладывал два пальца к запястьям, замеряя пульс по своим золотым карманным часам, и задавал пару дежурных вопросов о пищеварении.
Трое были признаны абсолютно здоровыми. Четвертая оказалась сопливой, и Платон небрежно отмахнулся, велев экономке отправить ее на кухню, подальше от левого крыла.
Пятой была молоденькая, худенькая девчонка-судомойка. Я стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладной стене, и мой профессиональный взгляд диагноста, натренированный десятилетиями работы в экстренной медицине, мгновенно выхватил тревожные детали.
Девушка выглядела паршиво. Ее лицо приобрело землисто-серый оттенок, на лбу блестела испарина, а губы были неестественно сухими. Но хуже всего была ее поза. Она держала голову чуть набок, напряженно вытянув шею, словно боялась сделать лишнее движение.
Платон подошел к ней. Взял за запястье. Нахмурился.
- Пульс частит, - констатировал доктор, убирая часы обратно в карман безупречного сюртука. - И налицо явный озноб. Как давно тебя знобит, милая?
- Со вчерашнего вечера, господин доктор, - прошептала служанка, не поднимая глаз. Ее голос дрожал, и она едва заметно сглотнула, поморщившись от боли.
- Классическая осенняя гнилая лихорадка, - безапелляционно заявил Платон, оборачиваясь к Мстиславу. - Ничего страшного, обычная простуда, вызванная сквозняками и сыростью от реки. Пропишу ей хину и три дня постельного режима в теплом помещении. К княжне ее, разумеется, пускать нельзя.
Мстислав коротко кивнул, собираясь отдать распоряжение экономке, но я не дала ему этого сделать.
- Какая, к черту, осенняя лихорадка, - мой баритон разрезал тишину комнаты с безжалостностью хирургического скальпеля.
Я отлепилась от стены и решительным шагом направилась к перепуганной девчонке. Платон возмущенно выдохнул, но я даже не посмотрела в его сторону. Я подошла к судомойке вплотную, безжалостно нарушая границы приличий. От нее исходил едва уловимый, но совершенно специфический запах. Это был не запах немытого тела или кухонного жира. Это был сладковатый, приторно-тяжелый аромат гниющей плоти. Так пахнут анаэробные бактерии, когда они начинают пожирать живые ткани.
- Подними подбородок, - приказала я девчонке. Та затряслась от страха, но подчинилась.
Я не стала церемониться. Мои пальцы, красные и шелушащиеся от недавнего мытья в щелочи, решительно расстегнули две верхние пуговицы ее глухого серого воротника и оттянули жесткую ткань в сторону.
Платон, стоявший за моим плечом, шумно, с присвистом втянул в себя воздух.