Дьявольская лилия

Глава 28

ЭЛИРА

Я зарываюсь глубже в удобную кровать, наслаждаясь тонким запахом моего мужа, впитавшимся в простыни. Лениво потянувшись, я издаю довольный вздох, руки тянутся вверх, пока внезапный укол боли не пронзает левую руку, вырывая меня из блаженства.

— Ах, черт, — шиплю я, осторожно опуская пульсирующую руку и прижимая ее к животу. Мои глаза скользят к шторам, которые все еще плотно задернуты, оставляя комнату в том странном полумраке, когда не поймешь, в каком ты веке, не говоря уже о том, который час. А затем события прошлой ночи обрушиваются на меня в подавляющем замедленном повторе.

Atë и неудачная попытка спасения Роана. Я, глупо получившая пулю, пытаясь остановить безумие. Импровизированная встреча в кабинете Максимо — которую я едва помню, потому что была под кайфом от обезболивающих, которые дал мне Итан.

Я стону и с силой зарываюсь лицом в подушку.

Дерьмо, что со мной не так? Я не могу поверить, что у меня был шанс — идеальный шанс — рассказать своей семье об угрозе Максимо их жизням и уйти с ними домой. Но нет. Я добровольно решила не делать этого. Что хуже, мне даже не пришло в голову в тот момент, что я могу это сделать.

Мой желудок скручивает. Это плохо. Очень плохо. Я не просто влюбляюсь в него — я лечу головой вниз с обрыва, у которого не видно дна. Этот манипулятивный, опасный, безумно красивый...

Дверные петли тихо скрипят, и я резко поворачиваю голову, только чтобы мой мозг полностью закоротило. Потому что там Максимо во всей своей безрубашечной красе, несущий переполненный поднос с едой.

Его спортивные штаны низко сидят на бедрах, и я пускаю слюни, следя за венами, мускулистым глубоким V ниже его живота, который исчезает за поясом и спускается к соблазнительной выпуклости, давящей на хлопковую ткань.

О, боже. Я убеждена, что спортивные штаны — это мужской эквивалент вульгарных юбок. Они не оставляют совершенно никакого простора для воображения.

— Мои глаза здесь, dolcezza. — Его голос теплый, дразнящий и самодовольный до чертиков.

Мои щеки заливаются краской.

— Я не... Уф, заткнись, — ворчу я, быстро отводя взгляд, как будто это сотрет образ, теперь врезавшийся в мой мозг.

Максимо смеется, ставя поднос на тумбочку, чтобы присесть рядом со мной.

— Как рука?

— Раскалывается от боли, но я выживу.

Божественный аромат, исходящий от подноса, заставляет мой желудок предательски заурчать. Пар поднимается от тарелки с идеально скрученными спагетти, утопающими в насыщенном красном соусе и фрикадельках. На другой маленькой тарелке — дополнительный соус, и на гарнир — маслянистый чесночный хлеб, настолько свежий, что тоже дымится.

У меня текут слюнки.

— Ты все это приготовил?

Пожатие плеч, которое он мне дарит, заставляет его бицепсы танцевать, и мне приходится физически сдерживаться, чтобы не прикоснуться к ним.

— Я пытался. Катастрофа, которую я устроил, в мусорном ведре, чтобы никто случайно не отравился. Так что нет, Сантино спас положение. Помнишь его? Он готовил для тебя ужин на день рождения в ресторане.

Мое сердце теплеет при мысли о том, как Максимо пытался готовить для меня.

— Это так мило, спасибо, burri im¹². — Ласкательное слово срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить, и я быстро зажимаю рот.

— Burri im. — Он медленно повторяет слова, глядя на меня с игривым подозрением. — Ты только что обругала меня?

— Нет. — Я отвечаю коротко, молясь, чтобы он пропустил это, но он, конечно, не пропускает.

— Ты собираешься перевести или оставишь меня в неведении?

— Тебе, наверное, уже пора быть на работе. — Я демонстративно смотрю на будильник, надеясь отвлечь его, но искренний шок поражает меня. Я драматично ахаю. — Подожди. Серьезно, Максимо, эти часы правильно показывают? Уже 11 утра? — Я никогда в жизни не спала так долго.

Его пальцы сжимают мой подбородок и поворачивают мое лицо обратно к нему.

— Скажи мне, dolcezza.

Мой пульс учащается, голова идет кругом, и я шепчу:

— Burri im означает... мой муж. — Мои щеки заливаются жаром, когда его хватка усиливается, ноздри раздуваются, глаза темнеют. О. Думаю, ему это нравится. Ему это очень нравится.

— Отныне ты будешь называть меня так, — приказывает он, и я усмехаюсь. — Скажи это снова.

— Скажи пожалуйста. — Я закатываю глаза, пытаясь притвориться крутой, но мое сердце отбивает сладкую дробь.

— Я серьезно.

— А я умираю с голоду, — парирую я, кивая на поднос. — Так что, если ты не хочешь, чтобы я съела тебя, давай сюда еду.

Его губы изгибаются в медленной, опасной улыбке.

— Осторожнее, dolcezza. Такие предложения могут доставить тебе неприятности.

Его большой палец обводит уголок моего рта, и я клянусь, чувствую это прикосновение до самых пят. На мгновение в его глазах вспыхивает желание, прежде чем он отводит взгляд, опуская руку. Но место, которого коснулся его палец, приятно покалывает от призрачного ощущения, и я ловлю себя на том, что желаю, чтобы он снова попытался поцеловать меня. Я бы не отвернулась. Не в этот раз.

Он помогает мне сесть, осторожно укладывая мою левую руку на две сложенные подушки, затем ставит поднос мне на колени. Затем, к моему удивлению, он садится рядом со мной на кровать, отрывая кусок горячего чесночного хлеба. У меня текут слюнки, когда он макает его в густой соус и... подожди, он действительно собирается...?

Он подносит хлеб к моим губам, и я приподнимаю бровь.

— Ты действительно не пойдешь сегодня на работу? — спрашиваю я совершенно серьезно. Обычно его уже давно нет, когда я встаю в восемь, но он здесь, развалившись в этих греховных штанах, и также... мой взгляд скользит по его руке, к темному и красочному взрыву красивых татуировок.

— Конечно нет, — хмурится он, как будто я оскорбила его честь. — Тебя вчера ранили. Каким мужем я был бы, если бы просто оставил тебя и пошел на работу? Я бы все равно не смог работать и беспокоился о тебе. — Последняя фраза вырывается раздраженным рычанием, когда он подносит хлеб к моему рту.

Прежде чем я успеваю слишком много думать, я приоткрываю губы, принимая хлеб. В тот момент, когда он касается моего языка, мои глаза закрываются, и — о, сладкое милосердие — неприлично непристойный стон вырывается из меня, когда восхитительные вкусы взрываются на моих вкусовых рецепторах.

— Вкусно? — хрипло спрашивает Максимо, и я открываю глаза, видя, как он смотрит на меня сквозь прищур, уже отрывая еще один кусок хлеба.

Я киваю, хотя немного стесняюсь своей реакции.