Жизнь нас поимеет

Цепляться

Перед глазами наш выход на рубеж. Ошибка старшего на орудии. Открытая позиция. Свист. Крики. Кровь на рукавах. А потом — мой удар. Второй. Третий. Не ради мести. Ради того, чтобы больше никто не погиб из‑за чужой халатности.

Я стал судьёй. И палачом. Генерал был прав. Но почему же тогда так больно от того, что меня признали больным?

Я пошёл пешком, не вызывая такси. Москва шумела, дышала, переливалась витринами. Люди смеялись. Кто‑то ругался из‑за парковки. Девушка с кофе шла, не глядя по сторонам.

Я поймал себя на мысли, что ищу глазами укрытия. Привычка. Просчитываю сектор. Отмечаю окна. Повышенная реактивность на триггеры. Внутри будто щёлкал невидимый счётчик. У перехода мальчишка лет десяти тянул отца за рукав:

— Пап, а правда, что война скоро закончится?

Отец замялся.

— Конечно. Скоро.

Я отвернулся. «Скоро» — самое растяжимое слово в мире.

Я больше не в списках. Не герой. Не обвиняемый. Не боевая единица. Человек с диагнозом.

*

Кабаре ещё спало. За тяжёлыми бархатными шторами прятался серый московский день, сцена была пустой, только техник лениво проверял свет, и редкие лампы отражались в зеркалах, создавая иллюзию уже начавшегося вечера.

Ника носилась между столиками с планшетом, что‑то отмечала, кому‑то звонила, коротко, по‑деловому. В легком сарафане и с собранными волосами она совсем не походила на ту Нику, которая смеялась в полутёмном зале после закрытия.

Я сел за барную стойку. Бармен кивнул — узнал — и молча поставил стакан воды.

Она заметила меня не сразу. А когда заметила — замедлилась. В её взгляде не было ни удивления, ни радости — только внимательная тишина.

— Ты рано, — сказала она, подходя ближе. — До открытия ещё три часа.

— Я не работать.

Она опёрлась ладонями о стойку напротив меня.

— Вижу.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. В этом взгляде было больше слов, чем в любом разговоре.

— Был у генерала, — начал я. — В центральном аппарате.

Она кивнула, будто ожидала продолжения.

— Дело закрыли. По здоровью. ПТСР. Списали.

Ника не изменилась в лице. Только пальцы её чуть крепче сжали край стойки.

— И что ты чувствуешь? — тихо спросила она.

Я усмехнулся.

— Ничего. И всё сразу. Как будто меня аккуратно вытащили из строя и поставили к стенке. Живой, но отрешенный.

Она обошла стойку и села рядом, не напротив — рядом. Это было важно.

— Ты больше не на войне, Добрыня.

— Нет. Она просто теперь во мне.

Я рассказал ей всё: про генерала, про справку, про то, как выбросил её.

— И знаешь, — добавил я, глядя в пустой зал, — единственное, что даёт ощущение, что я ещё не совсем потерян — это быть рядом с тобой.

Ника молчала. Потом медленно повернулась ко мне.

— Это тебе только кажется.

Я вздрогнул, будто от пощёчины.

— В смысле?

— В прямом, — её голос был мягким, но твёрдым. — Ты сейчас цепляешься. За меня, за это место, за что угодно, лишь бы не остаться один на один с собой.

— Я не цепляюсь.

— Цепляешься, — спокойно повторила она. — И это нормально. После войны люди ищут точку опоры. Но я не могу быть твоей костылём.

— Я не прошу тебя меня спасать.

— Просишь. Просто другими словами.

В зале щёлкнул свет — техник проверял прожекторы. Сцена вспыхнула на секунду ярко, потом снова погасла.

— Ты думаешь, я не вижу? — продолжила она. — Ты приходишь сюда не работать. А потому что здесь тепло, музыка, живые люди. Я здесь.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Пока ты не начинаешь думать, что это и есть смысл.

Я отвёл взгляд.

— А что тогда смысл? — спросил я с раздражением. — Реабилитация? Группы поддержки? Разговоры о триггерах?

— Может быть, — спокойно ответила она. — А может — что‑то совсем другое. Но это должен понять ты. Сам. Не через меня.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — резкая, горячая. Та самая реактивность. Я сжал кулаки.

Ника заметила.

— Вот видишь, — тихо сказала она. — Ты до сих пор воюешь. Даже сейчас.

Я разжал пальцы.

— Я устал воевать.

— Тогда перестань искать фронт там, где его нет.

Мы сидели молча. Где‑то в глубине зала заиграла пробная мелодия — пианист пришёл раньше времени.

— Я не отталкиваю тебя, — сказала Ника мягче. — Ты мне дорог. Очень. Но я не хочу быть для тебя заменой окопа. Или перевязочным пунктом.

Я посмотрел на неё.

— А кем ты хочешь быть?

Она улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Человеком рядом. Когда ты тоже станешь просто человеком, а не солдатом без войны.

Эти слова повисли между нами.

— И если я не справлюсь? — спросил я.

— Тогда я всё равно буду рядом. Но не вместо тебя самого.

В зале стало светлее — начали готовить к открытию. Жизнь постепенно входила в свои декорации.

Я встал.

— Ты права, — сказал я тихо. — Я правда не понимаю, что мне надо.

— Поймёшь, — ответила она. — Только не спеши снова назначать себе бой. Езжай к детям, ты им нужен.

Я кивнул.

У выхода я обернулся. Ника уже снова была администратором — строгой, собранной, уверенной. Но, встретившись со мной взглядом, она чуть заметно улыбнулась.

И впервые за долгое время я почувствовал не приказ, не страх, не долг.

А возможность выбора.