Страница 59 из 76
Матвей Юрьевич был изрядно озадачен и обеспокоен, когда увидел целую плеяду барабанов, которую принес в его дом протеже контр-адмирала. Сам граф музыку любил и не только слушать, но и исполнять, являясь прекрасным виолончелистом. Более того, в коллекции графа была виолончель работы знаменитого на весь мир создателя музыкальных смычковых инструментов — Антонио Страдивари! Матвей Юрьевич не только играл на ней сам, но и давал пользоваться известным гостям своего дома. В связи со всем этим, музыка в доме графа звучала утонченная, протяжная, иногда игривая и веселая… но никогда раньше — громкая или с включением ударных инструментов! Именно это и вызывало обеспокоенность графа. Он не хотел, чтобы о его салоне пошли дурные слухи. Итак после смерти Михаила, который был «душой» дома Виельгорских, былой атмосферы салон лишился. Да, его все еще уважали, и он имел «вес» в музыкальной среде империи… Но все же Матвей Юрьевич чувствовал, что это уже не тот салон, что был еще пять лет назад. Да и годы давали о себе знать. Графу уже шестьдесят пять — можно сказать, что в любой момент Бог может пожелать забрать его душу себе. Поэтому Матвей Юрьевич и организовал Русское музыкальное общество — чтобы оставить хоть какую-то память о себе, когда уйдет в мир иной.
Но и отказать провинциальному дворянину в выступлении без причины он не мог. Тут наложилось сразу две причины. Первая — за юношу попросил Великий князь Константин Николаевич, пусть и сделал это через адмирала Краббе. Но ведь всем известно, чей это человек, да и сам Его Высочество обещался быть вечером. Вторая причина была менее весомой, но тоже имела место быть. Если бы Матвей Юрьевич отказался помочь контр-адмиралу и дать труппе Винокурова возможность выступить, то тот мог пустить по Петербургу слух, что Виельгорский потерял «хватку» и «не разбирается в современной музыке», ударив по репутации графа. Ведь в иных городах юношу высший свет принимал очень тепло. Понятно, что большая часть этой теплоты связана с самим адмиралом Краббе, тенью стоящего за молодым провинциалом, но если дело не только в этом?
Вот и метался в своих мыслях Матвей Юрьевич не в силах определиться — дать Роману Винокурову спокойно выступить, но в случае неприятия музыкальным обществом Петербурга получить себе проблемы с этим самым обществом… Или же все-таки в последний момент отказать? И тогда нарваться на неприятности уже с Его Императорским Высочеством.
«Послушаю его репетицию, — решил граф. — И тогда определюсь окончательно».
Кто бы там что ни думал в провинции, но для знати столицы пожелания членов императорской фамилии не были приказом к их исполнению. И даже неудовольствие самого государя не являлось чем-то пробирающим до колик в животе. Все зависело от статуса рода, его богатства и связей, которых у столичных родов было в достаточном количестве. У кого-то настолько большим, что не стеснялись и настаивать на своих желаниях, идя наперекор слову государя. Будь иначе, и крестьянская реформа давно бы была претворена в жизнь. И Виельгорские не были исключением, пусть и не шли на конфликт с императорской семьей. Но свое мнение имели, а неудовольствие Великого князя, если граф откажет ему в помощи юноше, было проблемой небольшой. Но все же проблемой, которую можно и избежать.
В зал, где расположилась труппа, Матвей Юрьевич прибыл как раз к моменту, когда проверяли звук барабанов.
«Тут еще и металлические тарелки!» — с содроганием подумал пожилой аристократ.
А уж когда сидящий за барабанами старик принялся бить по ним… Матвей Юрьевич не удержался и инстинктивно прикрыл свои уши — настолько резкий и громкий звук те издавали. Все былые сомнения, появившиеся после лицезрения нового инструмента, ушли в сторону.
«Нет, показывать обществу музыку, прости Господи, этого юноши ни в коем случае нельзя! Пусть не обижается Его Высочество, но я не собираюсь мучать своих гостей… этим».
И приняв такое решение, Виельгорский решительно пошел к стоящему в стороне Роману Винокурову.
* * *
Ульян Игоревич как раз проверял, как его барабанная установка ведет себя в условиях нового помещения, а я старался оценить акустику зала, когда ко мне подошел Матвей Юрьевич.
— Роман Сергеевич, прошу уделить мне пару минут.
Взгляд у графа был на первый взгляд спокойным, но при этом решительным. Да и в голосе что-то такое проскользнуло, что я напрягся. Однако отказываться пройти и поговорить не видел смысла, как и просить подождать хозяина дома, пока мы настроим свои инструменты.
Когда мы оказались в соседнем зале, где звук барабанов не столь сильно бил по ушам, Виельгорский повернулся ко мне и заявил:
— Роман Сергеевич. Я дал согласие Николаю Карловичу на ваше выступление, но сейчас вынужден отказать. До того как я увидел ваш новый инструмент и услышал его в действии… В общем, это в ваших же интересах. Поверьте, общество не примет вашу музыку, и вы только настроите свет Петербурга против себя.
Я думал, что недовольство столичных дворян если и будет, то лишь после выступления. И надеялся, что далеко не у всех. Того, что мне вовсе откажут показать себя, я не ожидал. Да еще после обещаний Краббе и его слов, что сегодня прибудет Великий князь Константин смотреть на нашу труппу! И как Виельгорский собирается преподносить это Его Высочеству? Примерно об этом я и спросил графа.
— Да, Его Императорское Высочество может быть недоволен, — кивнув, вздохнул граф. — Но и он не пойдет против мнения музыкального сообщества нашей страны, в части оценки этой самой музыки.
— И как они проведут оценку, если не услышат песню? — заметил я. — Вы фактически лишаете их этого права.
Пожилой аристократ нахмурился.
— Моему мнению доверяют. И если я сказал, что ваша музыка не соответствует высокому искусству, то никто со мной спорить не будет. И давайте на том и покончим. Прошу вас свернуть свои приготовления. Вы выступать не будете.
Больше он меня слушать не стал, а развернулся и стремительным шагом ушел вглубь дома.
«История повторяется, — иронично и горько пронеслась мысль. — Как советская власть была настроена против рока, так и интеллигентные круги Империи не торопятся его принять».