Страница 22 из 76
— Для меня рисование — это увлечение. Не хочу превращать искусство в ремесло. С озвученной цифрой сомневаюсь, что ко мне выстроится очередь.
— Тут вы правы, — усмехнулась Елена Алексеевна. — А как насчет иного вида оплаты?
— Что вы имеете в виду?
— Что вы скажете, если я подучу вас французскому?
— Что за один вечер язык не выучить, а большего времени у нас для этого не будет.
— Тогда может хотите узнать что-то о тех людях, что были на приеме у Сергея Григорьевича? Такие сведения на вес золота. Не всякому даже тут, в Москве, они известны.
— Пожалуй… — задумался я, — это снизит цену, но не отменит ее полностью.
— И насколько снизит?
— Зависит от качества ваших сведений. Но не больше, чем наполовину.
— Тогда договорились.
Когда я приступил к работе, Елена Алексеевна стала честно делиться первой частью оплаты моего труда — сведениями. Начала она с князя Вяземского. Поведала о его семейном статусе, привычках, характере и репутации в глазах общества. Потом примерно по такой же схеме стала рассказывать и про остальных участников приема Сергея Григорьевича. Слушал я внимательно, не забывая и про свою работу. Контуры тела Долгоруковой я нанес на холст довольно быстро, а вот дальше пришлось уже повозиться. Деталей на ее платье хватало, как и общая обстановка в комнате изобиловала ими. Приходилось часто смешивать краски, ждать подсыхания слоев и проверять — все ли учел и не пропустил ли чего. И все это на фоне попытки запомнить ценнейшие сведения, которыми делилась Елена Алексеевна. Что сосредоточенности на работе мне не добавляло.
Провозился я часа четыре, не меньше. Под конец даже Долгорукова выдохлась и прекратила свой монолог, устало откинувшись на спинку кресла и даже полу прикрыв глаза. Во всем этом меня радовало, что она не пыталась меня соблазнить, несмотря на свое предложение позировать мне обнаженной. И я совсем уверился, что никакого обмана в ее словах о большом впечатлении от песни и моего исполнения не было. Что ж, и такое бывает.
Перед тем как рассчитаться со мной, Долгорукова долго смотрела на свой портрет.
— Никогда не думала, что могу выглядеть так…
— Как? — не понял я ее тона.
— Восхитительно, — улыбнулась она мне и провела рукой по моей щеке. — Как жаль, что ты занят. Я была бы не против, чтобы ты стал моим душевным другом.
А вот такого предложения «в лоб» я точно не ожидал и на миг растерялся. Но пришел в себя довольно быстро.
— Благодарю за предложение, но я хочу остаться верным своему выбору.
— Как скажешь, — улыбнулась Елена Алексеевна. — Но если передумаешь…
Оставив фразу недосказанной, она позвала слугу и написала мне расписку.
— Всей суммы у меня на руках нет, но в банке по этой бумаге ты получишь остаток моего долга.
На том мы и расстались. В гостиницу я возвращался в слегка смешанных чувствах. Долгорукова оставила после себя двойственное ощущение. Вроде как и не против близкого общения, но пытаться меня добиваться не собирается. Наоборот — четко указала, что теперь следующий шаг за мной. И я с удивлением понял, что это… мне нравится. Не навязчивость, как у Арины была, а доступность, но с сохранением дистанции.
Вернулся я уже почти в первом часу ночи. Девушки еще не спали — ждали меня. Настя первой с тревогой спросила, все ли в порядке.
— Да, все отлично, — кивнул я ей. — И никто ко мне не приставал, — добавил на всякий случай.
— А мы провели первую репетицию, — поделилась со мной Аня. — Этот новый контрабасист, которого нашел Ульян Игоревич, ничем не хуже Тишкова.
— Вот завтра и узнаю. А сейчас — давайте отдыхать.
— Да. Только тебе здесь письмо принесли. От Сергея Григорьевича, — протянула мне Настя конверт.
— Завтра, все — завтра, — выдохнул я.
Все равно сейчас уже никуда не пойду, даже если в письме какое-то приглашение. Надо отдохнуть. Чувствую, завтра мне предстоит не менее тяжелый день.