Жестокий мажор, ненавижу!

Глава 23

Глава 23

Через три месяца я опаздываю на пару.

Не потому, что не смогла войти в корпус. Автобус простоял на перекрестке, а потом я свернула за кофе. Бегу по лестнице, придерживая крышку стакана, и Лена машет мне от двери.

— Семенова, ты где ползала?

— Кофе брала, — выдыхаю, придерживая ноющий бок.

Она смотрит на стакан. Потом на меня.

— Мне?

— Разбежалась, — прячу стакан за спину, улыбаясь.

Лена фыркает и пропускает вперед. Я сажусь, достаю тетрадь. Только когда перестает колотиться сердце, понимаю, что впервые за долгое время принесла сюда кофе и не подумала о монетах.

Ставлю стакан на подоконник. Поближе к себе.

С возвращением пришлось повозиться. Отзыв успела подать до приказа, но пропущенные темы за меня никто не сдал. Несколько недель звонила, ходила договариваться, засыпала над задачами. Иногда хотелось забрать документы уже окончательно. В другую группу перевелась сама, хотя Лена осталась в прежней. На общих лекциях теперь заранее занимаем друг другу место.

Сегодня преподаватель вызывает меня к доске.

Я встаю. На секунду немеют пальцы, ручка выпадает из руки. Сзади кто-то кашляет.

В висках стучит. Живот холодеет, как тогда у стеклянной двери. Плечи сами поднимаются к ушам. Сзади кто-то кашляет.

Просто кашляет.

Воздух возвращается в грудь куском. Поднимаю ручку. Ладони липкие. Иду отвечать.

На третьей строчке нахожу ошибку, зачеркиваю. Лена из-за спины преподавателя показывает большой палец. Я едва не смеюсь.

После пары у лестницы встречается Марина.

У нее телефон в руке. Мое тело реагирует раньше головы: живот стягивается, плечи поднимаются, во рту мгновенно сухо. Колени становятся ватными на двух ступеньках. Хочется прикрыть лицо. Марина опускает экран.

— Там список консультаций обновили, — говорит.

— Видела.

Она кивает. Я тоже. Проходим мимо.

Марина извинилась ещё раз. После первого «ты слишком близко принимаешь» я не собиралась её слушать, но теперь она сказала только «прости». Помолчали. Я кивнула и пошла. Дальше разговаривать мне не хотелось.

Кристине объявили дисциплинарное взыскание, потребовали прекратить публикации. В университетском канале написали, что переписка на приёме настоящая. Я открывала эту поправку несколько раз, проверяла, не убрали ли. Данила снова ходил на встречи, принёс сообщения целиком, с датами. Отцовские тоже. Я к тому времени устала ходить и каждый раз всё повторять.

От этого не исчез каждый сохраненный ролик. Иногда очередной умник все еще присылает ссылку. Теперь я не открываю ее одна посреди ночи. И преподавательница, которая тогда попросила написать лично, знает, почему я иногда выхожу из аудитории до звонка.

Неделю назад какой-то парень из соседнего потока спросил, не освободилось ли у меня время для частных уроков. С улыбочкой. Я сначала обрадовалась: новый ученик, можно меньше ездить на уборки. Потом увидела телефон его приятеля.

До сих пор стыдно за первую радость.

Я остановилась и попросила повторить. Громче, при преподавателе, который выходил из кабинета. Парень тут же начал объяснять, что просто интересовался математикой. Я достала листок, написала стоимость занятия и положила ему на ладонь.

— Тогда вот. Оплата вперед.

Он не позвонил. Зато я потом десять минут сидела в туалете, прижав руки к животу. Победительницей себя не чувствовала. Но из корпуса не убежала.

Лене рассказала вечером. Она сначала расхохоталась, потом спросила, трясет ли еще. Я сказала, что да. Она приехала с мороженым, и мы ели его прямо из ведерка, пока мама ворчала, что ложки опять пропали.

Ложка стучала о пустое ведёрко. Я впервые за вечер не вздрагивала от резкого звука.

— Ты после обеда к нему? — спрашивает Лена.

— После четырех.

— А до четырёх? — Лена прищуривается.

— Ем с тобой. Ты же три сообщения прислала про столовку.

— Проверяла, не забыла ли ты, что у тебя подруга существует.

Толкаю ее плечом. Лена толкает в ответ, чуть не роняет папку и матерится. Мне смешно. Так просто, до складки поперек живота. Несколько человек смотрят, и я смеюсь еще.

Телефон вибрирует.

Данила прислал фотографию страницы. Одно предложение подчеркнуто, на полях его почерком: «Семенова, это вообще законно так душнить?»

Велела дочитать.

Пишу: «Не ной. Приду, проверю».

«Угрожаешь?»

«Мотивирую».

Он присылает средний палец, потом сердце. Я закусываю губу, чтобы не улыбаться слишком заметно.

От сердца в чате теплеет ниже груди — и ниже. Глупо. Я в столовке, вокруг люди, а тело уже помнит его рот, ладонь на затылке, как он говорит «Вика» хрипло. Сжимаю стакан крепче. Между бёдер тепло без спроса. Приходится свести колени под столом.

— Господи, — вздыхает Лена. — Опять.

— Что?

— Ничего. Картошку ешь, пока влюбленный взгляд ее не остудил.

К Зверевым приезжаю с пакетом маминых сырников. Елена Петровна встречает в коридоре, смотрит на пакет и улыбается.

— Опять Ольга Викторовна нас кормит?

— Сказала, Данила слишком худой.

— Он слышит! — доносится из комнаты.

— Значит, зря я шептала.

Елена Петровна забирает куртку. Петр Зверев выходит из кабинета, здоровается. Я отвечаю. Он больше не пытается задержать меня разговором про помощь, учебу, правильные решения. Данила сказал ему, что сам решает, с кем встречаться. Я сказала то же.

С отцом он ссорился и после признания. Однажды я слышала из сада такой крик, что остановилась под окном. Данила требовал перестать говорить о нем с врачами так, будто его нет в комнате. Петр Зверев отвечал про расходы. Я сжимала ремень сумки, снова готовая броситься между ними.

Потом Данила сам закрыл дверь. Вечером написал: «Не приезжай сегодня. Злой как собака». Я ответила: «Завтра?»

«Завтра. Соскучился уже».

Раньше такой вечер закончился бы ссорой. Теперь он иногда успевал предупредить, что злой, а я училась не искать угрозу в каждом вопросе. Срывались всё равно: расходились по комнатам, потом звонили. Но бумаг с маминым именем больше не было. Куртку я теперь оставляла в прихожей и не вспоминала про неё, пока не собиралась домой.

Для Петра Зверева прощения у меня пока нет. Придумывать его за семейным столом не собираюсь.

В комнате Данила и Константин Павлович. Занятие заканчивается, но Данила просит еще попытку. Я останавливаюсь в дверях.

— Подожду.

— Останься, — бросает он. Потом смотрит на специалиста. — Можно?