Страница 80 из 84
Она остаётся. Читает пару страниц. Я перебиваю, спорю с её объяснением поступка героя, она сердится и предлагает мне самому дочитать.
Беру книгу.
Теперь читаю я. На длинной фразе спотыкаюсь, возвращаюсь к началу, раздражённо выдыхаю. Вика подносит чашку ко рту и ждёт, не подсказывая. Поэтому терпеливо пробую ещё раз, уже помедленнее.
Смотрю, как чашка касается её губ, и сбиваюсь снова. Хочу быть этой чашкой. Читаю дальше.
— Я хочу с тобой выйти куда-нибудь, — говорю позже.
— Куда?
Теряюсь. Думал, начнёт успокаивать, обещать, что скоро встану.
— Не знаю. Не здесь сидеть.
— Во двор можно.
Смотрю на окно. За ним дорожка, мокрые кусты, ворота.
Там видят.
— Потом.
Вика кивает.
— Я не тороплю.
Тогда почему шея горит, как после пощёчины?
Вечером сам прошу Макса приехать. Не потому, что случилось плохое. Хочу кому-нибудь рассказать про стопу ещё раз.
Он слушает и улыбается. Потом спрашивает, можно ли пожать мне руку или я сейчас начну орать про жалость.
— Пошёл нахуй, — говорю, не сдержав улыбки, и протягиваю ладонь.
Мы смеёмся. Смеяться оказывается можно и над тем, что произошло со мной, если я тоже хочу. Если никто не достаёт телефон раньше, чем спросит.
Макс возвращает зарядку и футболку. Пахнет его домом, той неделей до аварии. Не отдаю футболку в стирку.
— Про машину помню, — говорю.
Он садится.
— Я знаю.
— Сейчас ничего не могу отдать.
— Сейчас не прошу.
Расправляю футболку. Неделя у Макса тогда казалась дном. Злость на отца, поиски работы, Викино молчание. Я ещё не знал, как скучать по тому времени.
— Спасибо, что приезжаешь.
Макс смотрит на меня, потом отворачивается.
— Не начинай, Зверь.
— Сам не начинай.
Выбираю знакомый фильм. Хочется знать хотя бы про этот вечер, чем закончится.
На следующий день отец приходит вместе с матерью. Вика собирается уходить, застёгивает сумку. Отец просит её задержаться.
Она сразу настораживается.
— По поводу университета, — начинает он. — Я могу решить вопрос с группой и пропусками. Или оплатить перевод, если вам неприятно туда ходить.
Вика перестаёт застёгивать молнию.
— Я вас не просила.
— Понимаю. Это благодарность за Данилу.
— Пап, — говорю.
Он поднимает ладонь, не глядя на меня.
Знакомое движение. Сейчас старшие договорятся, а я посижу.
— Опусти руку.
Мать смотрит на меня. Отец медленно поворачивается.
— Я разговариваю с Викторией.
— Тогда слушай, что она отвечает.
Он замолкает.
Вика стоит возле стула, бледная, с сумкой в руках.
— Я не работаю у вашего сына. Не надо платить за то, что я к нему прихожу.
— Я не это имел в виду.
— А я именно это услышала.
Елена Петровна касается его локтя.
— Петя, хватит.
На несколько секунд всё замирает. Отец смотрит на меня, будто ещё можно попросить поддержки.
— Не звони никому за неё, — говорю.
Он уходит первым.
Мать тихо извиняется и закрывает дверь.
Вика опускается на стул.
— Меня трясёт, — произносит, разглядывая руки.
Я хочу сказать, что теперь он ничего не сделает. Но не знаю этого.
— Видел.
— Мне иногда хочется согласиться. Чтобы больше не думать, как возвращаться, кто что скажет. Чтобы просто стало легче.
— Это не делает тебя… — начинаю, сжав ладонь на колене.
— Знаю. Только легче с ним уже было. До следующего условия.
Смотрю на её сумку. Молния так и осталась раскрытой.
— Ты хочешь вернуться?
Вика долго молчит.
— Хочу учиться. С Леной сидеть после пар. Переживать из-за зачёта, а не из-за того, что меня снимут возле автомата.
— А перевод?
— Узнавала. Можно попробовать. Но опять документы, разница в предметах. И я не хочу уходить только потому, что они решили меня выжить.
Она трёт лицо ладонями.
— Я ещё не решила, Данила. Не надо решать за меня.
— Не буду.
Говорю и понимаю, как трудно будет выполнить.
Хочется запереть ворота, усадить её рядом.
От собственной мысли становится не по себе: ей тоже пришлось бы просить выпустить.
Она встаёт, собирает вещи. Я смотрю, как убирает книгу в сумку, и вдруг спрашиваю:
— Пройдёмся до калитки?
Вика замирает.
— Сейчас?
— Если не опаздываешь.
— Не опаздываю.
Куртку мать держит, пока попаду в рукав. Вика в коридоре, зову её у пандуса. Боюсь сам съехать. Подходит, ждёт, чтобы объяснил, как помочь, а мне стыдно на неё смотреть.
Во дворе пахнет мокрой землёй.
Охранник поднимает глаза. Я первым киваю ему, хотя хочется развернуться.
Вика кладёт ладонь мне на плечо.
У калитки она наклоняется и целует меня. Быстро, в губы. Прямо здесь, где могут увидеть.
Волосы щекочут щёку, целую, придерживая за талию. Она отодвигается, я за ней, не подумав, как это смотрится. Ну и что, пусть видит. Минуту назад хотел до калитки, теперь выпускать не хочу. Сминаю ткань её куртки.
Рот тёплый. Знакомый. Хочу углубить сразу, язык, зубы, затащить обратно в дом. Кресло между нами. Член упирается в ширинку от одного этого наклона. Держу талию и не тяну ниже — ещё не имею права.
Вика чуть отстраняется. Смотрит на мои губы, потом в глаза. Щёки розовеют.
— Ты чего?
— Ничего, — отвечаю хрипло.
Она улыбается так близко, что хочется снова поцеловать. Господи, как скучал. Приходила, читала, сидела рядом, а я смотрел на неё и держал руки при себе. Сейчас можно коснуться щеки. Провожу пальцем, только чтобы проверить: не отойдёт. Не отходит.
Ладонь задерживается у неё на боку.
Под курткой — тепло тела. Ребро. Хочу ниже, к бедру. Останавливаюсь на талии. Пульс бьёт в ладонь.
— Ещё раз можно? — спрашиваю.
Вика отвечает поцелуем. Я успеваю только вдохнуть, а потом уже не до слов. Она первая касается моей щеки, большим пальцем проводит возле рта. Колени у неё прижимаются к краю кресла.
Целую глубже. Она отвечает. Язык. Тихий звук у неё в горле. Хочу эту калитку закрыть и снять с неё всё прямо здесь. Отпускаю не сразу. Но отпускаю.
Стояк болит. Пусть болит. Лучше, чем пустая комната.
— До завтра? — спрашивает она.
— Да.
Смотрю ей вслед, пока не скрывается за поворотом. Потом разворачиваюсь к дому. Обратно ещё надо добраться.
Во дворе холодно. В штанах нет. Еду к дому и улыбаюсь как дурак: поцеловала при охране. Моя. Пока — моя.