Страница 8 из 84
Оборачивается. Я уже приготовился к слезам и зря: глаз сухие, губы сжаты так, что белеет кайма. Грудь поднимается резко, один раз, и я смотрю сразу на всё это — на рот, на вырез, на то, как она держит сумку — и понимаю заранее, что завтра снова буду сидеть с каменным членом и делать серьёзное лицо, будто мне и правда нужна дисперсия.
— А ты приготовь задания, — говорит она. — Красивое кресло за тебя пересдачу не пройдёт.
Дверь закрывается тихо. Меня всё равно колотит, как после пощёчины, хотя она даже голос не повысила.
Внизу мать пытается её остановить. Вика отвечает, что опаздывает на автобус, — ровно, без объяснений. Через минуту скрипит калитка. Я стою у окна и смотрю, как она идёт к дороге, придерживая сумку обеими руками, будто та сейчас разъедется по шву.
Ветер дёргает край платья. Ноги, спина, сумка, прижатая к груди. Хочется выбежать следом и прижать её к забору — не сказать «прости», а просто накрыть это платье ладонями, пока злость не перестанет стоять в ширинке. Не выбегаю.
Она так и не оглядывается.
Беру телефон. В отдельной папке лежат три старых скриншота: отец переслал их, когда я уже был далеко от дома, в закрытом пансионе, где меня держали после больницы и заодно «успокаивали», отобрав телефон.
Открываю первый.
Имя Вики. Её фотография. Строка: «Он рассказал мне сам. Подробности могу прислать».
Во втором собеседник спрашивает про оплату. В третьем она — или тот, кто притворяется ею, — пишет: «Главное, чтобы Зверевы не узнали, откуда информация».
Давлю пальцами на веки, пока не вспыхивают круги. Зачем она притащила сегодня ту детскую фотографию. Отцовская фраза про цену дружбы всплывает так вовремя, что хочется швырнуть телефон в стену следом за расчёской, которой здесь нет.
Тогда я не хотел ему верить.
Двести тысяч. Каждый день с четырёх до семи. Цифры сами складываются в расписание, и от этого тошнит сильнее, чем от скриншотов.
Выхожу из папки и открываю Макса. Там уже смеющийся смайлик и вопрос: «Ну что, отличница отработала?»
Печатаю, не давая себе подумать: «Она теперь каждый день у меня».
Он отвечает сразу: «Серьёзно? А в универе строит из себя».
На забытом черновике Вика дважды подчеркнула мой правильный ответ — жирно, почти дырку. Можно было просто не писать Максу ничего. Пусть этот день закончится на подчёркнутой строчке.
Вместо этого отправляю: «Завтра перед первой парой познакомлю вас поближе».
И только после этого расстёгиваю джинсы. Стояк так и не спал: всё ещё вижу её рот, грудь под чёрным платьем, спину, которая не обернулась у калитки. Хочу её. Даже если завтра снова буду гадом.
Замок идёт туго. Член выскакивает тяжёлый, у головки уже мокро, злой, как всё, что я сегодня сказал. Обхватываю и жму сильнее, чем нужно, — не чтобы себе было хорошо, а чтобы стало больно. Наказание. Себе. Ей тоже, хотя её в комнате давно нет.
В голове это выходит не красиво и не нежно. Та же комната, тот же стол, только теперь она не держит ручку.
Вика стоит, где стояла час назад, в этом чёрном платье, будто занятие ещё не кончилось. Я задираю подол до белья и прижимаю её животом к тетради, чтобы помялись и статистика, и её гордость. Платье сползает с груди. Она тяжёлая, круглая, пальцы тонут сразу и оставляют следы. Соски в этой картинке уже твёрдые — беру один в рот через ткань, потом сдёргиваю вырез и кусаю. Шипит моё имя тем голосом, каким сегодня звала разговаривать, и от этого рука на члене срывается быстрее.
Потом остаются только губы. Те самые, которые она облизала, когда я заговорил про дистанцию. Теперь они мокрые уже не от её языка. Держу за затылок и толкаюсь в рот. Смотрит снизу вверх зло, с тем блеском, с каким закрывала лицо от Макса. Не просит остановиться. Терпит. И именно эта злая терпеливость добивает сильнее любой стон.
Дальше — кровать, на которую она когда-то забиралась с ногами, ещё до всей этой дряни. Платье до талии, колени в стороны. Вхожу сразу, без подготовки: в злости мне не нужен её комфорт, нужен только звук, с которым она выгибается и вцепляется в простыню. Грудь качается. Накрываю ладонью, мну, смотрю, как пальцы пропадают. Шепчу в шею про двести тысяч и про то, за что якобы платят, а сам двигаюсь жёстче, потому что даже здесь, у себя в башке, она не уходит.
Рука уже скользкая. Дышу сквозь зубы. Бедро сводит так, что пяткой упираюсь в матрас, иначе сваливаюсь набок.
Представляю, как она кончает против себя — сжимается, кусает губу и смотрит тем же взглядом, каким смотрела на детский снимок. Кончаю следом, грязно, зло, звук глушу подушкой, чтобы мать внизу не услышала. Потом сижу и смотрю, что осталось: ладонь, живот, черновик, где она дважды подчеркнула мой ответ.
Потолок белый и пустой. Член ещё подёргивается. В комнате пахнет её шампунем, которого уже нет, и мной.
Завтра она снова сядет напротив — в том платье или в другом, без разницы. И я снова буду смотреть на рот и на грудь и делать вид, что мне нужна дисперсия.
Вытираюсь футболкой. Телефон лежит на одеяле. Максу сообщение уже ушло, его не вернуть.
«Завтра перед первой парой познакомлю вас поближе».
Фраза теперь ещё гаже. Потому что я только что кончил на неё у себя в голове и всё равно хочу ещё.