Страница 73 из 84
— Кто написал?
Она усмехается.
— И что ты сделаешь?
Слова попадают точно туда, где и так саднит.
Смотрю на свои ноги.
Вика замечает.
— Я не про это.
— Конечно.
— Данила, я спрашивала то же самое, когда ты мог бегать. Пойдёшь бить? Напишешь, что запрещаешь? Завтра ещё один человек решит, что ему можно, если тебя рядом нет.
Киваю, уставившись в пол. Не могу ей сказать, как часто обновлял тот чат.
— Значит, ничего не могу сделать.
— Можешь не требовать, чтобы я забыла.
Она проводит пальцем по шву куртки. На манжете торчит нитка, и я вдруг вспоминаю монету у её ботинка в тот вторник.
— Ты слышала, что крикнули, когда ты уходила?
— Про чаевые?
Киваю.
— Слышала. Там трудно было не услышать.
— Я хотел…
Она поднимает глаза, и я осекаюсь. Хотел заступиться. Хотел догнать. Хотел сказать, что нельзя. Все собирался. Все потом.
Хотел ещё прижать её к стене и выебать так, чтобы весь холл заткнулся. Хотел быть человеком. Получилось ни то ни другое.
— Я стоял там, — говорю вместо этого.
— Да.
Вика теребит нитку, но та не отрывается.
— Знаешь, что хуже всего? Я ведь сначала подумала поднять. Автоматически. Деньги упали, значит, нужно поднять. И только потом поняла, что они именно этого ждут. Чтобы я нагнулась, а кто-нибудь снял.
Помню пустой стакан на записи, звон мелочи. Смотрел тогда. Не весь ролик, несколько секунд. Закрыл, потому что было противно.
Очень удобно: мне хватило закрыть.
— Ты не подняла, — произношу.
— Это что-то меняет?
Нет. Она видит ответ раньше, чем я успеваю открыть рот.
— Я потом дома обувь снимала и всё смотрела на шнурки. Мне казалось, они сейчас засмеются. Дома, Данила. Где их вообще нет.
У меня сводит челюсть.
Мне нечего предложить ей за эти слова. Нечем отделаться.
И я впервые не предлагаю.
В комнате слышно, как на улице машина проезжает по гравию. Прежде я бы сразу узнал отцовский двигатель. Сейчас не уверен.
Вика тянется к своей сумке.
— Уже уходишь? — вырывается у меня, прежде чем успеваю прикусить язык.
Вика медленно убирает руку от сумки.
— Воду хотела достать, — отвечает, нахмурившись.
Она пьёт из маленькой бутылки. На крышке следы зубов. Раньше я отобрал бы бутылку, открутил, назвал бестолковой. Потом ещё ждал бы, чтобы улыбнулась.
Смотрю на следы зубов и думаю только одно: эти зубы были у меня на члене. Осторожно. Первый раз. Я тогда чуть не кончил ей на язык за минуту. Сейчас от этой памяти снова каменеет. Плед предатель.
— Тебе налить? — спрашивает.
— Я могу сам.
— Хорошо.
Беру кувшин. Рука работает, чёрт возьми. Всё получается: вода льётся в стакан, ни капли мимо. Но оттого, что я мысленно праздную такую ерунду при ней, становится тошно.
— Не надо приходить из-за денег, — говорю.
— Я услышала тебя ещё в начале.
— Просто потом окажется, что я должен быть благодарен за визиты.
Она закручивает крышку.
— А сейчас ты за что на меня злишься?
— Потому что ты сидишь и смотришь! — ору, сжимая край пледа.
Вика вздрагивает. Я вижу это и всё равно не могу остановиться.
— На меня теперь все смотрят. Как пересаживаюсь, сколько съел, выпил ли таблетки. Сегодня мужик поправлял мне штаны, потому что я не справился. Хочешь подробностей?
— Нет.
— А это теперь моя жизнь. Не прогулки с тобой, не поездки. Вот эта комната и люди, которым приходится…
Давлюсь воздухом. Колесо скрипит под ладонью.
И под пледом всё ещё стоит. Вот подробность, которую я ей не скажу: пока мужик поправлял штаны, я думал о её пизде. О том, как она кончала мне на пальцы. О том, что я всё ещё хочу её ебать, даже если ноги — мясо.
— Приходится помогать, — тихо говорит Вика.
— Не договаривай за меня.
Она замолкает.
Пообещай, что встану. Тогда хоть за вранье накричу. А она только смотрит мокрыми глазами.
— Ты испугалась, когда вошла.
— Да.
— Вот.
— Я боялась, что ты умереть мог. Потом увидела тебя и всё равно испугалась. Я не умею правильно на это смотреть, Данила.
— Так не смотри. Иди домой.
Вика медленно встаёт.
У меня внутри всё обрывается.
Вместе с обрывом — паника в паху, в груди, везде. Не уходи. Сядь. Дай потрогать хотя бы руку. Дай засунуть язык тебе в рот и проверить, что ты ещё моя, даже если я хуй знает чей.
— Мать просила тебя остаться? — спрашиваю зло. — Дежурить? Уговаривать меня есть?
— Нет.
— Не верю.
— Она попросила приехать. Я приехала. Ты сам разрешил войти.
— Ошибся, — бросаю, вцепившись в обод.
Она берёт куртку.
И я произношу, точно знаю, куда ударить:
— Мне не нужна ты.
Вика застывает, держа один рукав. Так же застывала тогда, у себя в коридоре, когда я говорил, что просто развлекался.
Врёт весь я. Нужна. До дрожи. До стояка, который не уходит, пока она в комнате. До мысли кончить ей на свитер, лишь бы оставить след. Нужна так, что сейчас от собственного рта тошнит.
Вика сглатывает, отводит глаза. Я узнаю этот взгляд, и меня мутит. Умею же. Все еще, блядь, умею.
Она продевает руку в рукав со второй попытки.
— Хорошо. Я уйду.
— Вика…
— Не надо кричать ещё раз. Я слышу.
Выговаривает ровно, прикусив губу. Знаю, как болят эти губы после поцелуев. Сейчас сам заставил ее кусать их до белизны.
Рву ноготь о плед. Ради неё отпускаю? Тогда почему задыхаюсь?
Но я просто не выдержал, что она увидела меня таким.
— Я не знаю, что дальше, — выговариваю.
Вика останавливается возле стула.
— Врачи тоже не знают, сколько восстановится. Они говорят про занятия, про то, что можно научиться. А я утром открываю глаза и сначала секунду не помню. Потом пытаюсь…
Провожу ладонью по лицу.
— Иногда лучше бы вообще не просыпаться.
Она бледнеет.
Мгновенно жалею, что сказал. Сейчас останется от страха, и я никогда не пойму, зачем приходит.
— Врач знает? — спрашивает Вика.
Киваю.
— Я разговариваю с ним. С другим тоже. Который по голове.
— С психиатром?
— Да. Можешь не смотреть так. Мне помогают.
Вика опускается обратно на стул, не снимая куртки.
— Это хорошо.
— Чего хорошего?
— Что ты сказал им.
Смотрю на её сцепленные руки. Ноготь большого пальца обломан почти до мяса.
— Я не хочу, чтобы ты меня спасала.
— Я не знаю, как это делать.
Поднимаю голову.