Страница 65 из 84
В кабинете стоит длинный стол. Куратор предлагает присесть, наливает мне воды. Я остаюсь у двери.
— Вы можете продолжать обучение, пока идёт разбирательство, — говорит она. — Никто вас сейчас не отчислил.
— А завтра снова выставят стул?
Она не отвечает сразу.
Заместитель декана достаёт чистый лист.
— Если решение окончательное, заявление оформляется письменно.
Я беру ручку.
Лена произносит моё имя. Я знаю этот голос: так она просила не отправлять презентацию на приём. И снова не слушаю.
Пишу «по собственному желанию». Рука дёргается на последнем слове.
На слове «желанию» ручка заедает. Нажимаю сильнее. Учиться хочу. Домой хочу. Хочу, чтобы отъебались уже все. Буква выходит черной, жирной, с дыркой посередине.
Подписываю. Забираю копию с отметкой о принятии.
Куратор задерживает меня у двери.
— Материалы о травле останутся в работе. Ваше заявление об уходе их не отменяет.
Киваю. Сейчас мне трудно даже сказать спасибо.
В коридоре Марина вытягивает шею, пытается прочитать верхний лист. Я переворачиваю папку.
— Подписала? — спрашивает она.
— Отойди, — выдыхаю, выставляя локоть.
— Народ, она подписала!
Кто-то строчит в телефон, и я пытаюсь возразить, но Лена уже отвечает за меня. Подписала заявление об уходе, слышите? Громко, чтобы отвернувшимся досталось. А я рада, что хоть сама могу пока помолчать.
Марина пожимает плечами.
— Какая разница? Всё равно ушла.
Прижимаю папку к животу: там крутит. Разница есть, есть, блядь. Только сил еще раз открыть рот уже не осталось.
На выходе Данила стоит всё там же.
— Вика.
Прохожу мимо. Он пахнет знакомо, даже здесь ловлю. Подкашиваются колени. Еще шаг к нему — и попрошу забрать меня. Давлю эту просьбу зубами, прохожу.
У гардероба меня догоняет смешок:
— Чаевые забыла.
По плитке катится монета. Я не оборачиваюсь. Лена выходит следом, сжимая мой локоть до боли.
На улице меня тошнит. Стою у стены, жду, когда отпустит. Лена держит волосы, хотя рвать нечем.
— Зачем заявление? — спрашивает она наконец.
— Не могла больше.
— Можно было выйти на сегодня. Подумать.
— Ты думаешь, я не понимаю?
Получается громко. Она отдёргивает руку.
— Я с тобой всю ночь. Я тебе помочь пытаюсь.
— Тогда не объясняй сейчас, какая я дура.
— Я этого не сказала.
Мы стоим на расстоянии вытянутой руки. За стеклянной дверью ходят люди, и я снова замечаю направленный на нас телефон.
— Пойдём отсюда, — говорит Лена.
Мы идём. Не миримся сразу. Её молчание рядом всё равно лучше, чем пустое место.
Координатор звонит, когда мы доходим до остановки.
Подтверждения от фонда не будет. Запланированное место в программе могут держать до конца недели, если мы найдём другой способ оплаты.
— Это окончательно?
— По этой заявке отказ. Я пришлю вам информацию письменно.
Я называю мамино имя, словно она могла перепутать. Ольга Викторовна Семенова. После операции. Дома, ждёт начала курса.
Женщина повторяет, что понимает.
— Не закрывайте место пока.
— До пятницы, Виктория.
Сажусь на скамейку. Всё-таки сделали.
Хочется вернуться. Прочитать любую Кристинину гадость. Только бы мама получила помощь.
Лена протягивает воду. Я не могу открыть крышку.
— Это я, — выговариваю. — Я сейчас всё испортила.
— Это они отказали.
Ленины слова доходят, но внутри все равно скребет: я. Я. Надавливаю кулаком на желудок, согнувшись над коленями.
Мама удивляется раннему возвращению. Говорю про отказ программы; об университете молчу.
Я набираю врача, который назначил восстановление. Спрашиваю, можно ли ждать, какие есть другие варианты. На середине начинаю плакать.
— Мы без лечения останемся?
Он просит не отменять назначенные лекарства и прийти на ближайший осмотр. Обещает обсудить доступные программы. Я слышу только пятницу.
До неё три дня.
Во вторник вечером ищу работу. Пишу, что умею объяснять математику, согласна убирать, могу с подносами. Рядом расписание маминых приёмов.
На целый день не выйду, в других местах опыта требуют. Соглашаюсь хоть на пробную смену. Лена спрашивает, сколько заплатят, и я только тут замечаю: про оплату не написали. Уточняю. Прочитали, ответа нет даже вечером.
В среду звонит координатор воскресного приёма, спрашивает, как мы подменили запись. Рассказываю. Больше меня на мероприятия не возьмут, сообщает сухо. Мне и самой неловко проситься.
— За ту смену заплатят?
Прижимаю телефон к уху, закрываю глаза. За смену. После всего. Щеки горят, но деньги нужны.
— За отработанное время. С вами свяжутся.
Антон пишет, что его отца тоже вызвали разговаривать. Спрашивает, как я. Я набираю длинный ответ, стираю и прошу сохранить все материалы. Он обещает.
Стараюсь не открывать чаты без дела. Всё равно вижу фотографию пустого стула с подписью про освободившееся бюджетное место. Рядом отметили Лену: «Следующая?»
Она присылает мне конспект без объяснений.
Во вторник собиралась разобраться с этой темой, пропущенной из-за больницы. Достаю тетрадь, ручку. Всё, что могу сейчас, — найти чистую страницу. Подержу открытой, вдруг соберусь. Нет, убираю обратно, сегодня не выйдет.
Вечером Лена приносит контейнер с гречкой. Ставит на кухне, достаёт из сумки зарядку. Я машинально спрашиваю, надолго ли она.
— До автобуса.
— Можешь не сидеть со мной из жалости.
Она медленно закрывает молнию на сумке.
— Я злюсь на тебя. Очень. Но ужин от этого никуда не делся.
Я отворачиваюсь к раковине. У неё на ладони чернила: видимо, писала номер кабинета. Она сегодня была на парах, отвечала, куда-то ходила.
— Тебя из-за меня трогают.
— Я вижу.
— Если тебе нужно отойти... — выдавливаю, уставившись в тарелку.
— Не выгоняй меня заранее, ладно?
Сажусь напротив. Рассказываю про звонок с приёма, про работу. Лена слушает, потом открывает свои записи и выписывает время, когда может остаться с мамой, если мне предложат смену.
— Я не смогу каждый день, — предупреждает.
— Я и не прошу.
— Знаю. Поэтому сама говорю.
Мы едим остывшую гречку. Я впервые за день доедаю всё.
В четверг нахожу две платные уборки. Женщина по телефону перечисляет комнаты и спрашивает, есть ли свои перчатки. Я говорю, что есть, хотя их нет. Покупаю по дороге. Считаю остаток после проезда и снова сверяю с суммой курса.