Страница 62 из 84
Она держит листы обеими руками. Я вижу, как сильно прижаты большие пальцы.
— Сегодня я отнесла новые материалы куратору. Сказала, что включила запись на приёме. Ничего не скрывала.
— Этого мало.
— Для чего? Чтобы мне разрешили учиться?
Не отвечаю. Она переворачивает последнюю страницу, снова видит имя матери. Сразу меняется в лице.
— Что он собирается сделать?
— Не подтвердит финансирование курса, — отвечаю, уставившись на лист.
— Мне сегодня сказали ждать звонка координатора.
— Вот и дождёшься.
Вика втягивает щеки, словно получила по зубам. А я стою. Даже не запнулся. Навык, сука, отточен на ней.
Вика достаёт телефон.
— Я сама спрошу.
Она звонит по номеру на листе. Слышно короткое приветствие. Вика называет мать, уточняет фамилию сотрудницы. Отворачивается, слушает.
— Нет, не отменяйте заявку. Я спрашиваю, когда будет решение. Нам нужно понимать сроки.
Пауза.
— Поняла. Спасибо.
Опускает руку.
— Подтверждения ещё нет. Они не знают, когда начнётся курс.
Можно искать другую программу. Но я вытаскиваю из её рук заявление, будто другого выхода нет.
Пальцы сталкиваются. Жар. Она вздрагивает. Я тоже. Не отпускаю сразу.
— Хочешь ждать и проверять?
— Не трогай.
Возвращаю лист.
Она фотографирует каждую страницу. Не спрашивает разрешения. Отправляет кому-то, и я почти надеюсь, что Лене.
На экране мелькает имя Лены. Вика выключает звук и кладёт телефон в карман. Теперь эти бумаги останутся не только у нас двоих.
— Ты понимаешь, что после этого они сделают? — спрашивает Вика. — Выложат моё извинение рядом с теми роликами. Будут показывать каждому, кто попробует заступиться. Я сама скажу, что мне можно не верить.
— Они отстанут.
— Кто тебе обещал? Кристина?
Вспоминаю беседу. Стаканчики под сообщением Алекса.
— Это закончится.
— Ты знаешь, что Марина сделала сегодня? — спрашивает она. — Придвинула мне стул. Сама. После недели, когда рядом нельзя было сесть. А потом спросила, хватит ли мне голоса на завтра.
Я смотрю на дверь за её спиной.
— Она уже знала, — продолжает Вика. — Я ещё думала, что речь про встречу с куратором. Представляешь? Ответила ей. Нормально ответила. Сказала, что приду.
— Не слушай Марину.
— А кого? Тебя? Ты принёс то же самое, только напечатанное.
С нижней площадки доносится шум лифта. Она ждёт, пока стихнет.
— Лена сегодня вышла со мной из аудитории. Ей вслед крикнули, что завтра будем извиняться вдвоём. Она даже не обернулась. А я обернулась. Всё время оборачиваюсь, Данила. Сначала ищу телефон, потом лицо.
Она делает короткий вдох.
— И ты предлагаешь самой встать перед камерой.
Алекс выберет место напротив. Уже вижу его телефон, вспоминаю собственный смех.
— Можно записать без них, — говорю.
— А смотреть будут без них тоже?
Ответа нет.
— Ты же понимаешь. Поэтому и принёс сюда вечером, когда я одна. Не в университет. Не при кураторе. Даже Лены нет.
Хочу возразить. Но я дождался пустого подъезда. Не выходил из машины, пока похожая на Лену женщина не повернулась.
Она не знает. А я не скажу.
Хотел её одну. Без свидетелей. Как всегда хотел. Только вместо рта — папка.
— Долг ты тоже вернёшь? — спрашивает она.
— Он закрыт. У тебя документ.
— У меня много документов. Вот ещё принесли.
Она приподнимает стопку. Бумага задевает мне рукав.
— Это не про долг.
— А мне уже всё равно, как вы это называете.
За стеной включают воду. Кто-то моет посуду, ложка стукает о раковину. Вика трет переносицу. Я смотрю на ее пальцы, не ухожу.
— Ты даже сейчас не можешь на меня посмотреть.
Поднимаю глаза. По щекам у нее текут слезы. Стирает запястьем, зло, до красноты. Ключ в другой руке звякает о стену.
Слёзы на губах. Хочу слизать. Стою.
— Уходи.
— Сначала ответь.
— Я сказала, уходи, — голос Вики срывается.
— Завтра тебя будут ждать. Не усложняй.
Она отступает к двери, но ключ не сразу попадает в замок. Я делаю движение помочь. Она резко убирает руку.
— Не смей.
За дверью кашляет её мать.
Вика замирает. Мы оба слушаем. Слышно, как скрипит кровать, потом снова тихо.
— Я не буду врать, — повторяет она уже шёпотом.
— Тогда объясни ей, почему программа сорвалась.
Вика качается к стене, упирается лопатками. Рот приоткрыт, воздух не идет. Я делаю шаг, она выставляет ключ вперед.
Я хочу забрать фразу. Поздно.
— Это ты сейчас сказал?
— Вика...
— Не называй меня так.
В её руке дрожит ключ. Я замечаю старый шрам у основания большого пальца и цепляюсь за него взглядом, лишь бы не смотреть выше.
Выше — рот. Грудь. То место на шее, куда целовал. Если посмотрю — не скажу то, что велел отец. Смотрю на шрам.
— Ты была развлечением, — произношу. — Пока не начала создавать проблемы. Сделай, что требуют, и держись от меня подальше.
Голос скрипит, как чужой. Я сглатываю, раздирая сухое горло. Хоть бы она не поверила. Хоть бы послала нахер.
Вру. Она была всем. Ртом, руками, тихим «Данила» в темноте. Говорю «развлечение», а член стоит от её слёз. Если поверит — легче уйти. Если не поверит — не заслуживаю.
Но ей от этого не легче.
— Ты вчера позволил включить запись.
— Надо было остановить.
— И ночью сюда пришёл тоже развлечься?
Молчу.
— Скажи.
Я киваю.
Она бьёт меня по лицу. Голова поворачивается, щёку обжигает. Я остаюсь на месте.
Ладонь знакомая. Та же, что вчера у ворот. Та же, что гладила меня ночью. Горит щека, стоит член. Не двигаюсь.
— Я попросила только разбудить меня, — говорит она. — Даже этого оказалось много.
Бьет снова. Во рту вкус крови, зубы царапнули щеку. Закрываю глаза. Ее дыхание рядом рвется, я слышу каждый вдох.
Хочу поймать за запястье и прижать к стене. Хочу, чтобы била, пока не устанет. Не ловлю.
— А теперь ты пришёл с моей мамой на бумажке.
Рядом с ключом у неё зажат угол распечатки. Мне хочется вырвать его, разодрать весь этот чёртов текст. Но я стою.
— Передай, что приду, — говорит Вика.
Открываю глаза.
— Завтра?
— Да. Прочитаю. Ради мамы. Это ты хотел услышать?
Я киваю снова. Тупо, как будто шея умеет только это.
Смотрю на рот. На мокрые ресницы. Хочу сказать «люблю» ещё раз и знаю, что после «развлечения» это будет ещё одной пощёчиной.