Страница 61 из 84
Хожу по комнате, перечитываю: «С целью привлечения внимания». «Из ревности». «Приношу извинения за причинённые переживания». Каждая строчка хуже предыдущей.
На слове «ревность» сминаю край страницы.
Ревность. Хотел, чтобы она была только моей, и выставил на весь факультет. Хотел трахать без зрителей — сохранил ролик. Гений.
На личном счёте меньше стоимости курса. Семейную карту отец контролирует, перевод в ту же клинику не пропустит.
Есть машина. Часы. Есть вещи, которыми я хвастался, пока она считала деньги у больничной кассы.
Но вместо того чтобы звонить и выяснять, сколько за них дадут, я снова беру лист с её именем.
Говорю себе: сначала остановить отца. Пусть она прочитает. Переживёт ещё один день. Потом я найду выход.
Впиваюсь пальцами в переносицу. Ей пережить. Мне посидеть в машине. Красавчик.
В общей беседе уже обсуждают завтрашнее утро.
Алекс пишет: «Семенова идёт на пересдачу извинений».
Следом кто-то добавляет стаканчик. Ещё один — монеты.
Макс: «Откуда знаешь?»
«Кри сказала. Приходи, если успеешь».
Я читаю это несколько раз. Они ещё не слышали её согласия. Уже выбрали, где стоять с телефонами.
Пишу: «Никаких съёмок».
Алекс отвечает почти сразу: «Ты определись уже».
Под его сообщением появляются смешки. Моего запрета хватает ровно на несколько секунд. Сам научил, блядь.
Стираю следующий ответ. Смотрю на бумаги.
Макс звонит после обеда.
— Ты видел, что они пишут? Она будет извиняться? — Макс говорит резко, без приветствия.
— Пока не знаю, — отвечаю, убирая лист под подушку.
Он молчит. Слышу на другом конце, как хлопает дверь, потом становится тише.
— Кристина всем говорит, что договорились родители. Будто Семенова призналась, что врала.
— Она ещё ни в чём не призналась.
— Тогда откуда это?
— Догадайся, — бросаю, сдавив телефон.
Макс выдыхает мне в ухо.
— Слушай, я сегодня у куратора был. Она спрашивала про вчерашнее. Я сказал, что часть файлов видел раньше. Что они не вчера появились.
— Молодец.
— Не начинай. Я не тебе докладываю.
Да пошел он. Легко пиздеть, когда не сидел напротив отца, глядя на ремень. Потираю ладони о джинсы. Потом вспоминаю его имя в той же папке. Как свидетеля, который якобы подтвердит провокационное поведение Семеновой.
— Тебя туда вписали, — говорю.
— Куда?
Объясняю. Он перебивает на середине:
— Я этого не говорил. Покажи.
Пересылаю фотографию только той страницы. Макс сразу просит остальные.
— Там не про тебя.
— Данила, там про нас всех. Ты понимаешь, что они делают?
Макс назовёт это шантажом. Я отдёргиваю палец от кнопки, сжимая мокрый лист.
— Сам разберусь, заебал.
— Ты уже разбирался. У спортзала.
Сжимаю телефон.
— Закончил?
— Да. Только моё имя пусть уберут. Я куратору напишу сам.
После звонка сижу на кровати, не снимая обуви. Он хотя бы сказал, чего не делал. Мне в моей странице отказываться не от чего.
Открываю мамин контакт. Вернётся поздно, но можно позвонить, рассказать про угрозы.
Но я уже знаю первый вопрос: почему ты снова принёс Семеновой беду?
Откладываю телефон. После Вики позвоню. Когда будет чем оправдаться.
К шести вечера я нахожу оправдание, с которым могу выйти из дома: если Вика окончательно возненавидит меня, отец потеряет повод лезть дальше.
Натягиваю куртку, зажёвываю футболку молнией. Дёргаю, рву ткань. Плевать. Лишь бы выйти.
У её подъезда водитель спрашивает, ждать ли.
— Да.
Поднимаюсь медленно. На знакомой площадке пахнет жареным луком. Перед дверью стоит маленький пакет с пустыми коробками от лекарств.
Я не должен быть здесь.
Звоню.
— Кто?
— Данила. Нужно передать документы.
Голос за дверью. Низкий после сна. Член дёргается от одного слога. Сука.
— Оставь и уходи.
— Это касается твоей мамы, — говорю громче, приблизившись к двери.
За дверью тишина. Потом щёлкает замок. Цепочка остаётся натянутой.
Вика смотрит через щель. Домашняя футболка, собранные волосы. На щеке след от подушки.
Без лифчика. Это видно сразу. Соски под тонкой тканью. Хочу смотреть в глаза и смотрю туда. Хочу войти и прижать её к этой двери цепочкой на шее. Стою в коридоре с папкой отца и стояком. Дно.
— Что с ней?
— Сейчас ничего. Открой.
— Говори так.
Показываю лист с названием программы. Она забирает его, не снимая цепочки. Читает стоя, прижимая дверь плечом.
— Откуда у тебя это?
— От отца.
Она поднимает глаза.
— Подожди.
Дверь закрывается. Слышу негромкий разговор в квартире. Потом Вика выходит в коридор, прикрывает за собой дверь. Ключ остаётся у неё в руке.
Футболка. Шорты. Голые колени. Пахнет её домом и сном. Хочу уткнуться лицом ей в шею и забыть про листы. Протягиваю бумаги.
— Мама отдыхает. Быстро.
Протягиваю остальные страницы.
— Завтра в десять ты должна прочитать это в университете. И записать извинение.
Она смотрит на первую строчку. На вторую.
— За правду? — Вика поднимает голову; губы у неё белеют.
— За способ, которым ты решила её показать, — отвечаю, глядя на край листа.
Смотрю на рот. Припухший ото сна. Хочу поцеловать до крови и сказать «прости» в эти губы. Говорю про заявление.
— Здесь написано другое.
Я молчу.
— Здесь написано, что я всё придумала. Данила, ты вообще читал?
— Да.
Она медленно опускает лист. Смотрит мне прямо в лицо, и у меня под воротником течет пот.
— И принёс?
— Отец требует закрыть историю.
— Тогда пусть его сын расскажет, как она началась.
— Я уже рассказал.
— А теперь пришёл забрать назад? — она вскидывает подбородок.
Соседняя дверь скрипит. Вика мгновенно прижимает бумаги к груди, закрывая имя матери. Женщина проходит с пакетом, оглядывается. Я смотрю на красные Викины пальцы, вцепившиеся в листы.
Грудь под бумагой. Ткань натягивается. Смотрю и ненавижу себя.
Потом произносит совсем тихо:
— Нет.
— Посмотри остальные бумаги.
Она перелистывает. Читает дольше, чем заявление. Прикусывает губу.
Хочу этот зуб вместо своего. Хочу, чтобы перестала кусать и дала мне.
— Это проект. Они ещё ничего не решили.
— Решат.
— Ты это знаешь или пугаешь меня?
Могу сказать правду.
— Отец добьётся.