Страница 56 из 84
Я просила всего об одном. Даже не остаться. Просто сказать, прежде чем закрыть дверь.
Удар такой, будто снова схватили за горло, только изнутри. В груди пусто и больно сразу. Губы ещё помнят его. Тело ещё помнит, как он входил сзади и спрашивал, живая ли я. А на бумаге написано «ошибка». Я. Ночь. Всё это вместе.
Сажусь на край кровати. Во рту сухо. Хочется позвонить и услышать, что именно он имел в виду: приехать, остаться, меня.
Челюсть ломит. Разжимаю зубы и ловлю себя на том, что опять ищу ему оправдание. Опять, сука.
Комкаю листок. Не бросаю. Сижу с ним в кулаке, пока острый угол не впивается в ладонь.
Потом расправляю и кладу в ящик.
Чтобы вечером не убедить себя, что он написал что-то другое.
Включаю свет в ванной и щурюсь. На щеке отпечаталась подушка, глаза опухшие. На шее слабый след его рта. Между бёдер чувствительно, когда сажусь на край ванны. Разглядываю себя секунду, будто должна увидеть что-то другое, потом отворачиваюсь к полотенцу.
Люди будут смотреть и думать о своих видео. Никто не узнает, что произошло здесь.
Если он не расскажет.
Умыться бы и идти одеваться. А я стою у раковины и вспоминаю, не доставал ли он телефон. Раньше мне бы в голову такое не пришло проверить.
И вспоминаю его во мне. И на коленях передо мной. И записку поверх этого. Тошнит от смеси.
Открываю переписку. Он заблокирован. Ночью не разблокировала. Хоть здесь не успела все отменить.
Можно написать. Спросить прямо. Можно отправить фотографию записки и одно слово, которое он заслужил.
Закрываю переписку. Не потому, что нечего сказать. Если увижу ответ, буду читать, пока не опоздаю. Если не увижу, тоже.
Вспоминаю под душем, как пересел с чужого стула, как ждал у двери. На каждую такую мелочь я успела обрадоваться: мой Данила, ещё мой, оказывается.
Вода по груди — там, где он мял. По животу. Ниже, где ещё ноет. Я прислоняюсь лбом к плитке и плачу беззвучно, потому что ночь была настоящей, а утро сделало её дешёвой.
Он даже не успел ничего доказать. Я сделала это за него.
Обжигает плечи, я дёргаю кран и упираюсь лбом в плитку. За стеной ночью был Данила. Сама к нему лезла, аж живот сводило от желания. Снова и снова вспоминаю, хотя уже замёрзла стоять под этой водой. Господи, сколько можно?
Вытираюсь. Достаю чистую футболку и кофту с длинными рукавами. На предплечье темнеет след вчерашнего удара Кристины. Провожу пальцем рядом, не касаясь синяка.
Это тоже не исчезло.
Как не исчезло ощущение его ладони на груди и пустая подушка.
На кухне мою его стакан, зачем-то проверяю на свету. Чистый. Убираю в шкаф, мамину кружку оставляю на сушилке. Завтра спрошу врача про выписку. Обязательно спрошу, хватит гадать самой.
Стакан был у его рта. Теперь в шкафу. Я вытираю руки о полотенце дольше, чем нужно, чтобы не сесть на тот же стул и не разреветься снова.
Мама присылает сообщение: «Доброе утро, моя хорошая». Я смотрю на него дольше, чем нужно, потом отправляю сердечко и спрашиваю, как спала.
Лене пишу: «Встретимся у куратора».
Она отвечает сразу:
«Ты поспала?»
Я начинаю набирать «да». Стираю.
«Он приезжал».
Экран темнеет, пока я жду. Приходится коснуться его снова.
«Ты сейчас одна?»
«Да. Ушёл».
Подруга звонит. Я принимаю, но долго ничего не говорю.
Горло держит комок. Если скажу «он назвал это ошибкой», голос сломается посреди кухни.
— Я не буду спрашивать зачем, — произносит она.
Закрываю глаза.
— Спроси. Я сама не знаю.
— Тебе сейчас нужен этот разговор?
— Нет, — отвечаю, уткнувшись лбом в ладонь.
— Тогда у главного входа. Скоро буду, — Лена говорит твёрдо, и я наконец выдыхаю.
Лена слушает, как я перебираю вещи. Телефон, пропуск, ключи. От двери, которую сама ему открыла.
— Вика, — говорит Лена. — Встречу не отменяем?
— Нет.
И впервые за утро мне не приходится заставлять себя отвечать.
В автобусе приходит уведомление от Марины. Я её не блокировала: мы ещё в одной учебной группе, у нас общие задания. Она присылает ролик и пишет: «Может, хватит уже людей обвинять?»
На первом кадре моя ладонь у плеча Кристины.
Я включаю без звука. Всего несколько секунд. Толчок, Кристина у доски, моё перекошенное лицо. Воды нет. Её руки у стакана нет. Замаха тоже: в середине резкая склейка.
Вот какую меня им удобно показывать.
Сохраняю сообщение. Пальцы больше не дрожат. Меня трясёт где-то глубже, но снаружи ничего не видно.
Под сиденьем автобуса всё ещё ноет тело после него. И поверх этого — записка. Две боли в одной кости.
Пишу Марине: «Сохрани полный файл».
Она отвечает смеющимся значком.
Хочу поставить Марину на моё место перед потоком. Пусть ей тоже велят не дёргаться, пока снимают. От этой мысли дышать на секунду легче. Представляю её красное, перекошенное лицо — и впервые за утро расправляю плечи. Дышать получается. Даже страшно, как легко это выходит.
Открываю снимки переписки. Вчера мне нужно было, чтобы поверили. Сегодня хочется увидеть их лица в тот момент, когда они это прочитают. Хочется ответа — любого, лишь бы не смешок.
В кармане нащупываю сложенный листок и замираю. Это только список вещей для мамы. Записку я оставила в ящике, но пальцы всё равно дрожат, будто в кармане та самая бумага.
Лена ждёт у ступенек. Смотрит внимательно и не обнимает первой. Я сама подхожу ближе, на секунду прижимаюсь лбом к её плечу и отступаю.
— Покажи куратору это тоже, — говорю и открываю Маринино сообщение.
Лена смотрит ролик. Лицо у неё меняется.
— Я была рядом. Расскажу.
На лестнице парень толкает приятеля, узнав меня. Смотрю в ответ, пока не отвернётся. Мне от этого не легче.
До кабинета остаётся ещё один коридор.
Идём вместе. Возле двери проверяю время и убираю телефон. За стеклом секретарь раскладывает бумаги. Обычная пятница, обычная работа.
Стучу.
Данила назвал эту ночь ошибкой. А я сейчас назову вслух всё остальное.