Страница 35 из 84
Смеюсь. Один раз, коротко.
— После того, как выслушивала тебя всю эту неделю? Серьёзно?
Данила смотрит на свои руки.
— Тогда, два года назад...
Я перестаю дышать.
— Что тогда?
— Ты не всё понимаешь.
— Так объясни.
Молчание.
Я наклоняюсь вперёд.
— Я вызвала скорую. Ты упал, Данила. Я испугалась, что ты умрёшь у меня на полу. Если ты до сих пор злишься за это, скажи прямо.
Он резко поднимает глаза. На мгновение мне кажется, что сейчас наконец услышу то, ради чего столько раз возвращалась к этому разговору.
— Не сейчас, — говорит он.
Откидываюсь назад.
— Тогда не используй это против меня. Нельзя намекнуть, что я виновата, и опять закрыть рот.
Он проводит рукой по волосам.
— Я не умею с тобой нормально.
— Со мной или вообще?
Ответа нет.
— Ты из комнаты выходил — и всё, — тяну рукав на ладонь, чтобы не мять пальцы. — Шёл к ним, тусил. А я домой ехала, телефон боялась достать. Сколько ещё там накидали, чего завтра ждать? Ты об этом думал?
Он поднимает голову, но я не даю перебить:
— Это тебе могло казаться нашей ссорой. Моей жизнью это было целиком. Даже мама спрашивала, почему я молчу за ужином.
Данила откидывается в кресле, словно ему стало тесно.
— Я не думал, что ты...
— Что я уношу это домой? Конечно, уношу. У меня нет кнопки, чтобы выключить тебя на пороге.
Данила трёт глаза костяшками. У меня болит затылок, сводит челюсти. Сесть бы рядом, уткнуться ему в плечо. И ударить по этому плечу. Сильно.
— Я не знаю, как это исправить, — говорит он.
— Начни с того, что не будешь делать снова.
Телефон Данилы вибрирует на столике. На экране сообщение Макса, и первые слова видны нам обоим: «Ну что, скромница уже простила?»
Поднимаюсь.
Зверев перехватывает телефон, но поздно.
— Я ему ничего не писал.
— А он уже привык получать отчёты. — Меня передёргивает.
— Вика, сядь.
— Нет.
Я иду к тумбе. Он не заступает дорогу, только встаёт вслед за мной.
— Это не про нас, — говорит.
Оборачиваюсь.
— Пока он может так тебе написать и ждать ответа, это очень даже про нас.
Данила смотрит на экран. Большой палец зависает над клавиатурой. Я жду знакомого: сейчас уберёт телефон, скажет, что сам разберётся, велит не лезть.
Вместо этого нажимает вызов.
— Ещё раз так напишешь — пошёл нахуй.
Я стою у двери и слушаю половину разговора.
— Да, тебе говорю. И Алексу передай. Охуели оба… Сам знаю, что говорил. Сейчас меня слушай.
Он замолкает. Ответа я не разбираю, но по тому, как меняется его лицо, понимаю: Макс напомнил ему собственные слова.
— Да, я говорил. Поэтому со мной и разговаривай. Её не трогай.
Заканчивает звонок и кладёт телефон экраном вверх.
— Лучше?
— Не спрашивай так, будто я должна поставить тебе оценку.
Зверев отворачивается к окну.
Я остаюсь у тумбы. Не беру сумку, но и обратно не иду. Между этими двумя действиями проходит столько времени, что начинают затекать ноги.
— Завтра в университете ты что сделаешь? — спрашиваю.
— Скажи, — отвечает он, расправляя плечи. — Сделаю.
— Не мне ответь красиво. Куратору скажи, откуда взялись записи. И про объявление с номером. При мне.
Его лицо каменеет.
— Хочешь устроить показательный суд?
— Ты уже устроил. Только надо мной.
Он открывает рот, закрывает. Я вижу, как трудно ему согласиться на то, что нельзя решить одним приказом друзьям.
— Хорошо.
— Если я не смогу прийти из-за мамы, всё равно скажешь.
— Хорошо, Вика.
Мне хочется поверить. Так хочется, что я крепче упираюсь пятками в пол.
— Это не обещание, что я останусь, — предупреждаю, глядя на его сжатые пальцы.
— Понял, — Данила опускает руки. — Я тебя слышу.
Только после этого возвращаюсь к дивану. Сажусь не рядом с ним, а на прежнее место. Куртка мешает, тянет плечи. Расстёгиваю, снимаю и кладу на колени.
Данила смотрит на куртку, но ничего не говорит.
Сидим молча. За окном зовут собаку. Скоро звонить в больницу, потом Лене насчёт семинара. Смотрю на часы.
— Я не знаю, что к тебе чувствую, — говорю наконец.
Он смотрит прямо на меня.
— Знаешь, — упрямо отвечает он.
— Данила. — От усталости мне трудно даже разозлиться.
— Ладно, — он сдаётся, отворачиваясь к окну.
— Мне нравится быть рядом с тобой. Иногда. А потом я вспоминаю, как ты заставлял меня поднимать листы перед твоими друзьями, и хочу, чтобы ты исчез.
Он опускает голову.
— Я помню.
— Я тоже. Поэтому не рассказывай, что один поцелуй всё объяснил.
— Не рассказываю.
— Расскажешь. У тебя на лице написано. — Отвожу глаза, боясь снова поверить.
Он усмехается, ловит мой взгляд. Перестаёт.
— Ты всегда читала по лицу.
— Когда-то было проще.
Он встаёт. Вздрагиваю. Данила сразу замирает.
— Воды принесу.
Киваю.
Он возвращается с двумя стаканами. Один ставит передо мной, из другого пьёт сам. Я смотрю на воду и вспоминаю, как в детстве он тайком подливал мне компот, когда я оставалась у них на ужин. Ему казалось, что я стесняюсь попросить.
Я и правда стеснялась.
— Ты помнишь нашу кухню? — спрашиваю.
— Помню.
— Тот стол, который шатался.
— Под ножкой картонка лежала.
Закрываю глаза. Лучше бы он не помнил таких мелочей. С человеком, который всё забыл, было бы легче.
Когда открываю глаза, он стоит возле кресла и ждёт.
— Сядь, — говорю.
Данила садится. Я придвигаюсь к краю дивана, протягиваю руку. Он смотрит на неё так, будто не понимает, что делать.
Берёт. Медленно, будто я могу ударить. Подушечкой пальца задевает мою ладонь, по руке рассыпаются мурашки. Дёргаюсь, но не отнимаю. Данила сглатывает. Я смотрю на его горло, забыв моргнуть.
Тепло его ладони поднимается выше запястья, хотя он держит только пальцы. Между бёдер снова тянет. Стыдно. Не отпускаю.
— Я не простила тебя.
— Слышу.
— Не превращай это в шутку потом.
Он качает головой.
Подхожу ближе и задеваю коленом его колено. Даже через джинсы это бьёт вверх по бедру, сразу, глупо сильно. Берусь за ворот футболки и притягиваю. Данила не двигается, пока я не касаюсь его губ. Тогда выдыхает мне в рот — горячо, сбито — и сжимает пальцы на моём запястье так, будто боится, что я сейчас отниму руку.