Жестокий мажор, ненавижу!

Глава 9

Глава 9

На секунду я перестаю понимать, где стою.

От поцелуя не сразу соображаю отпустить сумку. За спиной край стола, и я вспоминаю расписку. Только что подписал, разрешил уйти, а я целуюсь с ним.

Губы горят. Во рту вкус его. Между бёдер тянет так сильно, что хочется прижаться ближе и одновременно оттолкнуть. Колени не держат.

Упираюсь ладонью ему в грудь.

Он отступает не сразу. Но отступает.

— Подожди.

Выходит шёпот. Ненавижу собственный голос. Мне нужно крикнуть, чтобы он услышал, а горло опять сводит.

— Что? — он хмурится, словно не ожидал сопротивления.

— Я не просила, — говорю, всё ещё упираясь ему в грудь.

Под ладонью бьётся сердце. Быстро. Как моё. Ткань футболки тёплая, и пальцы сами хотят сжать её, а не отталкивать.

Данила смотрит на мою руку, оставшуюся между нами.

— Ты тоже...

— Не заканчивай.

Он сжимает челюсть.

Сейчас скажет, что я отвечала. Что хотела, только ломалась. До боли сжимаю губы. Не смей, Зверев. Хоть раз заткнись раньше, чем я тебя ударю.

Опускаю сумку на пол. Пальцы болят, на ладонях красные полосы.

— Я ещё не ушла не потому, что разрешила тебе всё.

— Я понял, — отвечает он, глядя на мою ладонь.

— Правда? — голос срывается, и я злюсь ещё сильнее.

Он делает ещё шаг назад.

Данила отступает, и у меня тянет под рёбрами. Смотрю на его рот, где ещё секунду назад были мои губы. Ненавижу. Хочу обратно. От этой мысли живот скручивается так, что сгибаюсь.

Отворачиваюсь.

— Чёрт.

— Вика.

— Помолчи.

Он замолкает. Без усмешки, без приказа посмотреть на него. Я смотрю сама. Сбившиеся волосы, напряжённые плечи. Знакомое лицо, в котором я неделю ищу мальчишку из прошлого и нахожу человека, умеющего сделать мне больно.

— Я тебя ненавижу, — говорю.

— Знаю.

— Нет. Ты думаешь, это часть игры.

Данила переводит взгляд на сумку.

— Уходишь? — он кивает на сумку, но смотрит мне в лицо.

— Собиралась, — выговариваю, не узнавая себя.

— А сейчас? — спрашивает тише; у меня подкашиваются колени.

Не отвечаю. Потому что ответ пугает сильнее его вопроса. Потому что сейчас между ног мокро только от поцелуя, и это стыдно сильнее любых его записей.

Телефон звонит, и мы оба вздрагиваем.

Лена.

Поднимаю трубку сразу, ухожу к окну. Она спрашивает про маму, про дорогу, про то, добралась ли я домой. Говорю, что ещё собираю вещи.

— Он не выпускает?

— Нет. Я могу выйти.

Произношу это, глядя на открытую дверь. Зверев слышит каждое слово.

— Вика, я могу приехать.

— Я напишу тебе через час.

— Не пропадай, — просит Лена с такой тревогой, что мне становится стыдно.

— Напишу, — обещаю, прижав телефон к щеке.

Лена успевает сказать ещё одно:

— В общий пока не заходи. Там спорят.

— О чём?

— Кто виноват. Некоторые пишут, что ты сама всё спровоцировала.

Смотрю на отражение в стекле. На мне обычные джинсы, свитер, куртка. Можно переодеться во что угодно, а они всё равно найдут причину.

— И Марина?

— Своё сообщение удалила. Но я сохранила.

— Она хоть извинилась? — спрашиваю, заранее сжав зубы.

— Нет, — Лена выдыхает в трубку, сдерживая злость.

Представляю завтрашний коридор. Попросят конспект, а я буду вспоминать, кто смеялся под маминым снимком.

— Ладно, — говорю. — Потом.

Не хочу отдавать им даже этот разговор.

После звонка ещё держу телефон у лица. Лена не сказала ничего плохого. Не спросила, сколько можно. Но мне почему-то хочется оправдываться даже перед ней.

— Она считает меня последним ублюдком, — замечает Данила.

— А ты дал ей другой материал?

— Я не про это, — Данила хмурится.

— А что ей думать после твоих записей? — спрашиваю, пока не отвернулся.

Он поднимает мою сумку и ставит на тумбу у выхода.

— Вот. Чтобы не искать.

В голосе злость. И всё же сумка теперь ближе к двери, а не за его спиной. Слежу за его руками, не отрываясь. Помню эти пальцы на затылке секунду назад. Кожа на шее ещё помнит.

— Ты зачем меня поцеловал?

— Потому что крышу сносит, — выдыхает Данила, запустив пальцы в волосы.

— Прекрасное объяснение.

— Другого нет.

— Есть. Ты увидел, что я действительно уйду.

Данила отворачивается, трёт затылок. Ухо краснеет. Попала.

— Не хочу, чтобы ты уходила, — говорит наконец.

— Поэтому надо сделать так, чтобы я потом вообще боялась сюда заходить?

— Я не собирался тебя пугать.

— Вчера собирался. Утром получилось. Ты сам видишь, как это звучит?

Он молчит. Скребёт ногтем край тумбы, смотрит в пол. Ну давай, придумай что-нибудь.

Сажусь на край дивана. До двери по-прежнему несколько шагов. Зачем я их считаю? Могу же встать и уйти.

Могу.

Данила остаётся стоять.

— Я в тебя влюбился, блядь.

Я не сразу поворачиваюсь.

Жду смешка. Продолжения. Телефона, который сейчас покажется из-за спины.

Потом поднимаю глаза.

— Не надо.

— Я серьёзно.

— Сегодня у моей мамы была операция. Я не выдержу ещё одного твоего развлечения.

Он садится напротив. Между нами столик с журналом Елены Петровны. Упираюсь взглядом в заголовок, стараясь дышать ровно. В груди всё равно колотит так, будто он сказал это не сейчас, а два года назад, когда ещё можно было поверить сразу.

— Это не развлечение.

— А что? Новая причина, по которой я должна остаться?

— Не должна.

Смотрю на него так долго, что он первым отводит глаза.

— Мне страшно тебя потерять, — произносит он.

Под ложечкой щекочет. Бабочки, чтоб их. Здесь, после всего? Вжимаю ладони между коленями. Он наклонил голову, и я до ломоты в пальцах хочу коснуться затылка. Помню его таким: злым, побитым, молча ждущим рядом.

Я остаюсь сидеть.

— Ты сделал всё, чтобы потерять.

— Знаю.

— Хватит говорить «знаю». Ты сегодня столько всего знаешь, что мне от этого уже тошно.

Он вскидывает голову.

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Я её сказал!

Вздрагиваю. Зверев замечает, сжимает руки так, что белеют костяшки.

— Я её сказал, — повторяет тише.

Щёлкает холодильник. Вспоминаю про немытую сковородку. Уже не надо. Прижимаю ладони к коленям, чтобы не встать.

— Ты мог позвонить мне, — говорю. — Когда мы снова встретились. Просто поговорить. Вместо того чтобы отправлять мои фотографии всем подряд.

— Ты бы выслушала?