Страница 27 из 84
Она смотрит на часы. Садится, берет один блин. Ест быстро, маленькими кусочками. Перестаю дергать ногой. Жрет. Ну слава богу. И тут же бесит: какого хера мое утро зависит от ее блина?
Смотрю, как двигается горло, когда глотает. Вчера целовала мои костяшки. Сегодня режет мне блины и смотрит в тарелку. Хочу эту тарелку смахнуть и поставить её на стол вместо еды.
— Рубашку мне выбери, — говорю, когда она встает.
— Зачем?
— На встречу с ребятами.
Вика закрывает глаза на секунду.
— Данила, у меня время.
— Это две минуты.
Иду наверх, не проверяя, идет ли следом. Слышу шаги, и от этого становится легче. Послушалась. Хоть в чем-то.
В комнате открываю шкаф. Достаю две рубашки, бросаю на кровать.
— Черную, — говорит она с порога.
— Почему?
— Сам спросил.
— Помоги надеть.
Она смотрит на мои руки.
— Ты умеешь.
Беру черную рубашку, отворачиваюсь, переодеваюсь. Вика остается у двери, глядя в коридор. Застегиваю две пуговицы, остальные оставляю.
Знаю, что она видит спину. Хочу, чтобы смотрела. Плечи, живот. Пусть смотрит и злится, что смотрит.
— Здесь заело, — говорю.
Она не двигается.
— Пожалуйста, дикий цветочек.
Слова вылетают раньше, чем успеваю решить, говорить ли их. Вика поворачивается сразу. Резко. На шее у меня пульсирует жилка: поймала, блядь. Я ведь знал, что она обернётся.
— Не называй меня так, — шепчет, глядя на расстёгнутую рубашку.
Смотрит не в глаза. На грудь. На пуговицы. Член тяжелеет от шёпота.
— Раньше нравилось, — бросаю и сразу вижу, как у неё дрогнул рот.
Подходит. Холодные пальцы скользят под край рубашки, расправляя ткань. Втягиваю живот, задерживаю вдох. Ее ресницы почти касаются моей груди.
Пальцы ледяные. Кожа под ними горит. Если сдвинет ладонь на сантиметр в сторону — накроет сосок. Не сдвигает. Я стою и не дышу, чтобы не толкнуться ей навстречу бёдрами.
Подними глаза, Вик. Она застегивает пуговицу, отступает.
— Больше не заедает.
Хочется поймать ее за запястье, вернуть. Прижать к шкафу и доказать, что заедает не рубашка. Сказать что-нибудь такое, чтобы снова посмотрела, как секунду назад. Но она уже идет к лестнице.
— К шести сюда, — бросаю вслед.
Вика останавливается.
— Когда закончу в больнице. Напишу.
— Я сказал к шести.
— А вчера подписал другое.
Она уходит. Входная дверь закрывается, и дом сразу становится слишком тихим.
Тру пуговицу большим пальцем. Под ней до сих пор покалывает кожа. Сам бы застегнул за секунду, идиот.
В штанах тесно. Сижу на краю кровати и не расстёгиваю. Не заслужил. Пуговица ещё тёплая от её пальцев.
В университете по субботам открыты спортивный корпус и библиотека. Мы договаривались встретиться после тренировки. Макс ждет у раздевалки, Алекс сидит на подоконнике, крутит ключи.
— Ну что, семейный завтрак? — спрашивает Макс.
— Отъебись.
— Чего сразу? Мы рады за тебя.
Алекс показывает телефон. В канале уже обсуждают, сколько Семеновой доплачивают за ночные смены. Под записью смеется парень с нашего потока, который вчера просил у нее конспект.
Я узнаю фамилию. Почему-то именно она раздражает сильнее остальных.
Ночные смены. В голове сразу её свитер, холодные пальцы под рубашкой. Хочу выбить телефон Алексу за то, что они это произносят вслух.
— Адрес больше не выкладывайте, — говорю.
— Да поняли. Ещё в четверг объяснил, — Алекс раздражённо убирает телефон.
— И к дому не подъезжайте.
Макс смотрит на меня внимательнее.
— А к твоему можно?
— Сегодня нет.
— Так мы тебе мешаем?
Он улыбается, но в голосе появляется неприятная нота. До сих пор я сам давал ему повод, сам подкидывал фотографии. Теперь хочу забрать часть развлечения, и он это замечает.
— У меня подготовка, — отвечаю.
Алекс смеется. Макс тоже, через секунду. Я не смеюсь.
После тренировки сталкиваемся с куратором у лестницы. Она останавливает меня по фамилии. Макс успевает отойти, но остается в пределах слышимости.
— По поводу публикаций еще поговорим в понедельник, — говорит куратор. — Виктория сейчас занята состоянием матери. Это не значит, что ее заявление исчезло.
— Можете не напоминать, — цежу, замечая, как Макс замедлил шаг.
— Тогда дождусь вас в понедельник, — отвечает куратор, не понижая голоса.
Она уходит. Ремень сумки режет ладонь. Разжимаю пальцы по одному.
Макс подходит ближе.
— Опять защитники. Может, ей уже медаль выдать?
— Завали ебало.
Он поднимает брови. Я вижу, как усмешка медленно сползает.
— Ты определись, Зверев. Сам начал, теперь все виноваты?
Ответить нечего. Поэтому я прохожу мимо и толкаю дверь сильнее, чем нужно.
У выхода из библиотеки замечаю Лену. Она прижимает к боку пачку распечаток, другой рукой пытается застегнуть сумку. Одна страница падает. Наклоняюсь, поднимаю. Вверху фамилия Семеновой.
— Отдай, — говорит Лена.
— Все за нее делаешь?
— Распечатала задания. Ей сейчас некогда.
Я рассматриваю лист. Те же задачи, которые Вика собиралась разбирать со мной. На полях карандашом отмечено, с чего начать.
— Она попросила?
— А тебе для помощи обязательно нужно сначала попросить?
Отдаю лист. Лена прячет его в середину пачки, словно я успел что-то испортить.
— Как она? — спрашиваю.
Лена перестает застегивать сумку.
— Ты серьезно сейчас?
— Я про мать.
— У Вики спроси.
Хочу ответить, что спросил бы, если бы она не разговаривала со мной как с посторонним. Но Лена смотрит слишком прямо. При ней это прозвучит жалобой, и я промолчу лучше, чем доставлю ей такое удовольствие.
— Перестань ее снимать, — говорит она. — Вы уже не шутите. Она на обычной паре ответить не может.
— Раньше могла.
— Вот именно.
Лена уходит, придерживая дверь плечом. Из пачки снова торчит край листа. Я смотрю, пока она не скрывается за стеклянным переходом. Я выбирал, что выложить. Лена собирала ей задания. Заебись, Зверев.
Открываю три старых скриншота от отца. Викино имя, обещанная плата за семейный скандал. Помню строки, но снова увеличиваю их пальцами.
Тогда она тоже говорила, что хотела помочь.
Перечитываю, пока не трещит башка. Еще вчера от этих строк хотелось разнести стену. Сейчас вспоминаются ее холодные пальцы, и злость вязнет где-то в горле.