Страница 21 из 84
На улице набираю Лену. Не могу говорить, только дышу в трубку. Она не торопит. Спрашивает, где я, и остается на линии, пока не приезжает автобус.
— Он отдал? — наконец спрашивает.
— Да.
— Что случилось?
Я смотрю на людей у остановки. Мужчина поправляет ребенку шапку, девушка листает афишу. Говорить рядом с ними невозможно.
Губы ещё горят. Если скажу «поцеловала его руку» — Лена услышит всё остальное, чего я не произнесу.
— Завтра расскажу. Когда выйду из дома, — отвечаю, отвернувшись от людей.
— Можешь сегодня ко мне приехать.
— Мама ждет.
Лена выдыхает. Готовлюсь услышать, что сама виновата, раз продолжаю ходить в этот дом. Куратор предупреждала сохранять сообщения. А я даже телефон не включила, когда нужно было.
— Я утром тебя у остановки встречу, — говорит она. — Вместе пойдем.
Закрываю глаза. Я уже не умею нормально попросить остаться со мной. Только молчу в трубку и надеюсь, что Лена поймет.
— Хорошо, — отвечаю наконец. — Встреть, пожалуйста.
Она повторяет время автобуса, как обычную договорённость. До дома держу телефон на коленях, экран не гашу.
Дома мама разбирает яблоки. Одно испортилось, и она вырезает темный бок маленьким ножом.
— Соседка столько принесла, нам не съесть. Возьми завтра ребятам.
Я ставлю сумку на стул. Отворачиваюсь, чтобы снять пальто.
— Хорошо, мам.
Сажусь к ней на кровать. Мама рассказывает сериал, путает героев, сама над собой смеётся. Я тоже улыбаюсь. Она уже закончила, а я всё не выпускаю её руку; приходится сделать вид, что рассматриваю ногти.
Перед сном приходит сообщение Елены Петровны: «Реквизиты получила. Завтра утром переведу».
Показываю маме. Она читает дважды, выдыхает.
— Вот видишь. Понемногу справимся.
У себя вынимаю фотографию из сумки. Улыбка мамы расплывается. В висках бьет тот смех, губы тянет тереть до крови. Прячу снимок под белье.
Телефон загорается. Пишет Данила.
«Не забудь завтра задачи. Третью я решил».
Под сообщением фотография тетради. В углу стола стоит нетронутая чашка, рядом мои позавчерашние монеты за чай.
Я увеличиваю снимок. Долго смотрю на эти монеты.
Потом выключаю телефон, не отвечая.
Умываюсь. Холодная вода не снимает вкус его кожи с губ. Ложиться в узкую кровать и думать о пальцах — предательство. Думаю всё равно.
Свет выключаю. За стеной мама уже дышит ровно. Я лежу на спине, ладонь на животе, обещаю себе не опускать её ниже. Обещание держится минуты три.
Представляю не ковёр и не смех. Представляю, как было бы без них: он один, дверь закрыта, берёт меня за затылок и целует так, как просил у библиотеки. Глубоко. Зло. Рука под блузку, на грудь, большой палец по соску. Я в этой картинке не отталкиваю.
Ладонь сама уходит под резинку. Мокро уже. Стыдно до слёз и всё равно веду пальцем ниже, нахожу клитор — чувствительный, припухший после целого дня, когда тело не выключалось. Кружу медленно, кусаю край подушки.
Думаю, как он стоит надо мной у кресла и говорит «Вик». Как сажает к себе на колени, а не на ковёр. Как его пальцы — те самые, солёные — оказываются там, где сейчас мои. Два. Медленно. Он смотрит в лицо и не ухмыляется. Говорит моё имя. Я в этой лжи двигаюсь быстрее.
Тру быстрее, сильнее, точно по той точке, от которой сводит бёдра. Представляю его рот на шее, стояк через джинсы у меня между ног, как он прижимает меня к двери прихожей уже без гостей и шепчет «не смей уходить». Оргазм приходит резко, с тихим всхлипом в наволочку, с судорогой в животе, с его именем, которое не произношу вслух.
Потом долго лежу, не вынимая руки. Пусто и гадко, и всё равно легче. Вытираю пальцы о простыню. Отворачиваюсь к стене.
Губы всё ещё помнят его руку. Я жду, пока это пройдёт. Не проходит.