Последний поцелуй вдовы

Начало великого хаоса

В то же самое время, когда Сандрина металась по подземным лабиритам, терзаемая вновь нахлынувшими воспоминаниями, в величественном Храме Мандир царила иная, более зловещая атмосфера. Храм, чьи купола были увенчаны золотом, а стены расписаны фресками, изображающими циклы мироздания, обычно был местом спокойствия и созерцания. Но сегодня вечером воздух в трапезной был наэлектризован, предвкушая нечто иное.

Амир был приглашен на ужин служителей Храма. Стол был накрыт богато, но блюда казались безвкусными, а вино — горьким. Он сидел среди старейшин и жрецов, их лица были непроницаемы, а взгляды — холодны. Он знал, почему его позвали. Он нарушил их договор. Он должен был убедить Хранительницу Равновесия отдать девятое место в Совете Храму, обеспечив им влияние. Вместо этого он позволил Последнему Жнецу занять это место, тем самым, по их мнению, предав их интересы.

В середине ужина, когда Амир поднес кубок к губам, он почувствовал, как по его венам разливается ледяной холод. Вкус вина изменился, став металлическим и жгучим.

Он опустил кубок, его рука задрожала, а пальцы онемели.

Это был яд…

Амир почувствовал, как силы покидают его, но прежде чем сознание начало меркнуть, его взгляд метнулся к потолку. Там, на огромной фреске, которую он сам делал долгие годы, были изображены две фигуры из синего мрамора: женщина, стоящая прямо и гордо, и мужчина, обхвативший ее ноги, припавший к ней, словно ища утешения и защиты. Это был его дар Храму, его тайное послание, его признание в вечной преданности…

Амир пошатнулся, хватаясь за край стола. Его глаза, золотые и полные боли, расширились. Он знал, что это конец. Но даже в этот момент, его последняя мысль была о ней.

— Сандрина… — прошептал он, ее имя сорвалось с его губ, словно мольба, словно последняя надежда, словно она могла услышать его сквозь расстояние.

Главный жрец, седовласый мужчина с глазами, холодными, как зимнее небо, наблюдал за ним с безразличным презрением.

— Ты осмелился произнести ее имя здесь, в Священном Храме? — прошипел жрец, подавшись вперед. — Ты нарушил все клятвы, сын мой. Мы доверили тебе миссию, которая должна была укрепить наше влияние, а ты… ты позволил этому чудовищу, этому Жнецу, занять место, которое должно было достаться Храму!

— Мое решение… было продиктовано… высшим благом. — Амир, с трудом удерживаясь на ногах, хрипло ответил, каждое слово давалось ему с невыносимой болью. — Это… важнее… ваших амбиций.

Жрец презрительно фыркнул.

— Высшее благо? Ты говоришь о высшем благе, когда сам предал нас? Если ты так добровольно меняешь свою преданность, — произнес он, его голос стал еще тише, но от этого не менее угрожающим, — то как долго, по-твоему, продлится твоя преданность ей? Тот, что способен так легко отвернуться от своих благодетелей, не способен на истинную верность!

Амир, собрав последние силы, поднял голову. В его золотых глазах, несмотря на мучительную боль, вспыхнул огонек непокорности.

— …Я буду предан ей… даже в ее самых туманных днях… и глубочайших печалях. — он говорил медленно, с трудом выталкивая из себя слова. — Я никогда… не предам её… Все, что мне нужно… это быть рядом. Даже в тенях.

Атарван Сахиб усмехнулся, его губы изогнулись в жестокой гримасе. Он встал, обошел стол и остановился прямо перед Амиром, который уже едва держался в сознании.

— Ты ослушался Священного Ордена, сын мой. — жрец склонился к нему. — Если ничто не смогло спасти тебя от любви… То ничто не спасет тебя и от смерти.

С этими словами жрец резко дернул за ожерелье на шее Амира. Раздался резкий, рвущийся звук, не только цепочки, но и плоти. Ожерелье, которое веками сдерживало его древнюю, необузданную силу, было сорвано. В тот же миг, из глубоких, рваных ран на его шее и груди, словно из трещин в земле, хлынул ослепительный, ярчайший золотой свет. Он был настолько интенсивным, что заставил жрецов отшатнуться, прикрывая глаза. Свет пульсировал, обжигая воздух, и было ясно, что его смертное тело не может более сдерживать эту мощь.

— Ты нарушил слишком много границ. И предал свою веру! — прокричал Атарван Сахиб, прячась за колонну. — Так пусть судить тебя будет Он за твое предательство!

Мир вокруг Амира начал вращаться. Ноги подкосились. Он рухнул на пол, его тело сотрясалось в агонии без сдерживающего ожерелья. Судороги и испепеляющий свет из свежих трещин на коже пронзали его.

— Границы я пересекал… Но свою веру… — процедил он сквозь зубы. — Веру я никогда не предавал.

Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, была та самая фреска на потолке: два любовника из синего мрамора, женщина, стоящая прямо, и мужчина, обхвативший ее ноги. Его собственный шедевр, его последнее видение.

САНДРИНА

Тем временем, в самом сердце древнего города, в монументальном зале Совета, где собирались представители всех Домов Света и Домов Тьмы, царило напряженное ожидание. Сегодня должно было состояться заключительное собрание, на котором я, Хранительница Равновесия, должна была объявить новый Совет 9 — действительным.

Воздух был наэлектризован, предвкушая великие перемены. Мне предстояло подняться на помост, но мои мысли были далеки.

Где Амир?… Он должен был быть здесь, сопровождать меня, как всегда. Его отсутствие было тревожным, необъяснимым. Нигде его не было видно… Тревога сжимала мое сердце, но я должна была сосредоточиться.

В это же время, на трибуне, коллегия Церкви Будущего, их голоса гремели по залу, провозглашая: «Придет Он кто разделит Свет от Тьмы и больше не будет серости. Он научит нас различать добро ото зла! Он — наш Темный Владыка!»

Мне предоставляется слово на помосте. Я чувствую на себе взгляды всех присутствующих, их нетерпение и скрытые надежды.

— Я знаю, что вы хотите, чтобы я приняла определенное решение сегодня вечером. Назначила главенствующие Дома для Совета Нового Порядка Времени. Но сначала… я скажу несколько слов. Вы нечестно играли со структурой Совета и своими прямыми обязанностями. Все вы забыли, что означает звание вашего Дома. Те, кто за Свет, те, кто за Тьму — все стали кроткими, серыми тенями того, кем вы должны быть!

— Хранительница Равновесия, какое ваше решение? Кто будет правящей стороной Нового Совета? — старые сенаторы, их лица — древние маски, вернули меня к сути дела.