Последний поцелуй вдовы

Ночь черного солнца

Карета медленно продвигалась по затемненным улицам Дэсмура. Сегодня солнце было скрыто за черным диском затмения, и город погрузился в сумерки — не ночь, но и не день. Лишь редкие фонари, зажженные слугами Базилики, освещали путь.

Я сидела между братьями, их пальцы крепко сжимали мои. Наши одежды, вышитые гребом с кошкой и лилиями, переливались в полумраке. Ималдин нервно постукивал ногой, а Анатель смотрел в окно, его голубые глаза отражали мерцающие огни.

— Мы… по-чти прие-хали, — прошептал он.

Карета остановилась перед величественным зданием Базилики Совета Восьми. Ее черные деревянные двери, украшенные позолотой, казались вратами в иной мир. Нас встретили слуги в темных мантиях, их лица скрывали серебряные маски.

— Дом Лорелей, — произнес один из них, склоняясь. — Вам назначено место на балконе.

Мы вошли внутрь. Зал Базилики напоминал театральный — огромный, с высокими сводами, украшенными резными панелями из черного дерева и золотыми инкрустациями. Внизу, за длинными столами, сидели чиновники, советники, представители знатных родов. Среди них я узнала графа Вальдера с его вечной тростью, маркизу де Л'аскас в платье, усыпанном звездами, и старого герцога Орлана, чей взгляд был острым, как лезвие.

Нас провели на балкон, откуда открывался вид на сцену.

— Здесь будет решаться наша судьба? — прошептал Ималдин. — Пахнет не очень.

Анатель лишь крепче сжал мою руку.

На сцену вышли Инквизиторы в черных плащах с пурпурными подкладками. За ними последовала высокая женщина с серебряными волосами, собранными в тугой узел.

— Леди Элена де Монфор, — шепнул кто-то из слуг. — Главный арбитр голосования.

Женщина подняла руку, и зал затих.

— Если тьма и свет разделены — это знак баланса, гармонии. Если тьма и свет сосуществуют в одном месте… Это знак развития. За развитие!

Ее голос, чистый и холодный, эхом разнесся под сводами. Начались выступления. Один за другим кандидаты от Дэсмура выходили на сцену, произнося речи о могуществе своих родов, о заслугах перед Туманными Землями. Графиня Изабелла Вандерлих говорила о торговых путях, лорд Кассиан Ровен — о военной мощи.

Я слушала, анализируя каждое слово. У них есть шансы. Но когда настала моя очередь, я не дрогнула.

Ималдин шепнул: — У тебя все получится, сестра.

Анатель обнял меня.

И я вышла на сцену.

Молчание. Сотни глаз смотрели на меня.

— Совет Восьми создан не для власти. — начала я. — Он создан для равновесия. Баланса Тьмы и Света. Мой дом — Дом Лорелей — веками стоял на грани миров. Мы не искали богатства, не рвались к тронам. Мы помнили. Помнили, что такое истинная цена власти.

Я посмотрела на балкон, где сидели братья.

— Мои братья… они потеряли многое. Но они не сломались. Как не сломались Туманные Земли, когда тьма пыталась поглотить их.

В зале зашептались.

— Выбирая меня, вы выбираете не просто имя. Вы выбираете память. Память о тех, кто пал. О тех, кто боролся. О тех, кто верит, что свет и тьма могут сосуществовать не только в гармонии, но и в хаосе.

Я склонила голову.

— Спасибо.

Тишина. А потом — легкий шум. Я подняла глаза и увидела, как многие в зале наклоняют головы в знак уважения.

Леди Элеонора наблюдала за мной с едва уловимой улыбкой.

Я вернулась на место.

Голосование началось. Перед моими братьями появились листы пергамента и черные перья. Они должны были расписаться, подтвердив свое присутствие и отдав голос за один из других Домов.

Ималдин быстро начертал что-то, ощупывая буквы пальцами. Анатель сделал то же самое.

Леди Элеонора вновь вышла на сцену.

— Голосование закрыто.

Затем она произнесла слова, которые, казалось, знал каждый в Туманных Землях:

— Время рождаться, и время менять мерность; время насаждать, и время вырывать посаженное; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время войне, и время затишью.

В зале воцарилась тишина.

Я почувствовала взгляд. Кто-то пристально наблюдал за мной из толпы. Я обернулась, но не смогла разглядеть, кто это. Лишь холодное ощущение, будто чьи-то глаза прожигали меня.

Результаты были объявлены.

Лидировали два имени: мое и графини Изабеллы Вандерлих.

Мы вышли на сцену.

Леди Элеонора вздохнула.

— Голоса разделились поровну. Нам не хватает одного.

И тогда из темноты раздался голос:

— Храм Мандир еще не давал своего голоса.

Все обернулись.

Из дверей в глубине зала вышел высокий мужчина. Его пепельные волосы были коротко подстрижены, а свободный серый костюм подчеркивал легкость движений. Он снял шляпу, и я сразу узнала его.

Тот самый юноша, что сидел около трона Атарвана-Сахиба. Только его длинные волосы теперь были острижены.

Он подошел ближе, его золотые глаза сверкали в полумраке.

— Меня зовут Амир аль-Мандир, — представился он. — Я — хранитель огня при Храме Мандира.

Леди Элеонора кивнула.

— Кому вы отдаете голос Храма?

Амир медленно поднялся на сцену. Он посмотрел на меня, на графиню, затем снова на меня.

Пауза. Потом хранитель развернулся ко мне и поклонился.

— Храм Мандир отдает свой голос самой достойной места в Совете Восьми. Дому Лорелей.

Зал взорвался аплодисментами. Где-то заиграл дудук, громко ударили бубны.

Я посмотрела на Амира. Он улыбнулся — тепло, почти по-дружески — и, не сказав больше ни слова, ушел.

Я сделала это. Получила место в Совете!… Но почему-то в груди было не только ликование. Было и предчувствие. Что все только начинается.

Банкетный зал Базилики вспыхнул золотым светом сотен свечей, отражающихся в хрустальных бокалах. Музыка лилась мягким потоком — виолончели и арфы переплетались в мелодии, напоминающей древние гимны Туманных Земель.

Я отступила в тень массивной колонны, обхватив прохладный бокал с вином, и наблюдала, как мои братья — Ималдин и Анатель — с детским восторгом набросились на пирожные, украшенные серебряной глазурью в форме лилий.

— Ты должна попробовать это, — кое-как проговорил Анатель, протягивая мне десерт с каплей гранатового желе.

Я улыбнулась, но прежде чем ответить, почувствовала чужое присутствие.