Последний поцелуй вдовы

Темные ветви судьбы

Тишина зала особняка Вороновских была густой, как смола, пропитанная вековой пылью и шепотом теней. Я стояла перед портретом Анны — той, что умерла двадцать один год назад. Ее глаза, написанные мастерской рукой, смотрели на меня с холста, но это были мои глаза. Теперь я это отчетливо видела. Тонкие, с серебряными искорками, словно зимний лес, пойманный в ловушку сумерек.

— Неужели... такое может быть? — прошептала я, касаясь холодной позолоченной рамы.

Герцог стоял в трех шагах, его черный сюртук сливался с мраком. Он молча наблюдал, как мои пальцы дрожат, как дыхание сбивается в груди.

— Когда заключим брачный договор, ты можешь уйти, — его голос, обычно острый как лезвие, теперь звучал приглушенно, почти мягко. — Живи своей жизнью. Или... останься. Но не как гостья. Не как тень прошлого. Если решишься — только как жена. Настоящая. Верная.

Я молчала. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным. Он принял мою тишину за отказ. Его карие глаза — темные, мрачные, — скользнули по моему лицу в последний раз.

— Что ж. Я уважаю твое решение, — он повернулся к двери, и в этот миг что-то внутри меня разорвалось от груза навалившихся эмоций.

— Даниш!

Он замер. Не оборачивался, но плечи его напряглись, будто под тяжестью невидимых цепей.

— Я останусь с тобой. Хочу быть твоей... Твоей настоящей женой. Как тогда. Как двадцать один год назад.

Тишина заволокла все.

Он резко обернулся, лицо — маска изумления и боли.

— ...Ты вспомнила?

— Все.

Я бросилась к нему. Платье, тяжелое от кружев и парчи, захлестнулось вокруг ног, но я не чувствовала ничего, кроме жара в груди. Расстояние между нами исчезло — и вот его руки схватили меня за талию, прижали к себе так, что легкие опустели.

— Анна... — его голос разбился о мое имя, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах.

Я впилась пальцами в его плечи, чувствуя под сукном жесткие мышцы, мужскую силу.

— Зови меня Александра. Только так.

— Как скажешь.

Его губы нашли мои — не поцелуй, а утверждение, клятва, высеченная в плоти.

Даниш оторвался, дыхание горячее на моих губах, как адское пламя.

— На этот раз я не отпущу тебя никуда. Не отдам даже самой смерти. Клянусь. Запомни мои слова.

— Я принимаю твою клятву.

За окном, в такт нашему безумию, завыл ветер, будто сам особняк застонал от давно забытой боли.

Он рассмеялся — низко, глухо, и в этом звуке было что-то животное.

— Тогда позволь доказать тебе свои слова.

Его руки скользнули под мои колени, подхватили меня. Шаги его гремели по лестнице, а за окном начал накрапывать дождь.

Покои герцога тонули в полумраке — тяжёлые шторы, кожаные кресла, постель с шёлковыми простынями, чёрными, как его глаза сейчас.

Он бросил меня на кровать, сорвал перчатки зубами.

— Разденься, любовь моя.

Я дрожащими пальцами расстёгивала корсет, но шнуровка не поддавалась.

— Медлишь? — он наклонился, перерезал ленты ножом — откуда он взялся, я не поняла.

Ткань расползлась, обнажая мою грудь. Дождь усилился, стуча в стёкла, как сотня нетерпеливых пальцев.

Даниш прижал меня лицом к подушке, руки завел за спину, связал тем же шнуром от моего корсета.

— Ты хотела этого? — его шёпот мне в ухо, зубы на моей мочке.

Я закивала, не в силах выговорить что-либо.

Ладонь шлёпнула по заднице, боль запылала на моей коже.

— Громче. Скажи это громче.

— Да... Да! Я хочу этого!

Его пальцы вошли в меня резко, без предупреждения. Я вскрикнула, выгнулась, но он прижал мою спину плечом, не давая двинуться.

— Ты вся мокрая, — прошипел он мне в затылок. — Как эта ночь.

Герцог развернул меня, поднимая на руки. Я не успела сообразить что-либо, как уже стояла у окна.

Он вдруг подтолкнул меня на колени к самому подоконнику. Холодное стекло прилипло к груди, ветер завывал, дождь хлестал, а он вошёл сзади, — одним толчком, разрывая мое сознание на части.

— Боже!...

— Нет бога здесь, — прорычал он, вбивая себя глубже с каждым толчком. — Не в этой спальне. Не сегодня.

Боль смешалась с удовольствием, слёзы капали на подоконник. Даниш схватил меня за волосы, откинул голову назад, заставив смотреть в своё отражение — растрёпанное, алое, смущенное до дикости.

— Кто ты теперь?

— Твоя...

— Не ври!

Удар бёдрами, заставляющий взвыть.

— Я никогда не совру тебе!

Он замолчал, замедлился, затем резко развернул, уложив меня на меховой ковер у камина.

Тело его горело, как уголь, кожа пахла моим жасминовым парфюмом. Губы нашли мои, язык вторгся, как захватчик, а руки приковали запястья к полу.

— Смотри, любовь моя, — прошептал он, поднимая мои ноги на свои плечи. — Смотри, как я возьму тебя. Творец создал тебя лишь для меня. Ты — моя Ева, сотворенная из ребра моего.

Я повернула голову в сторону и увидела длинное зеркало в пол у стены. Мы отражались там.

Проникновение было медленным, мучительным, каждую секунду я чувствовала как он заполняет меня целиком. Ритм ускорялся, удары становились жёстче, резче, я цеплялась за него, кричала, но он не останавливался, пока волны не накрыли нас обоих.

Последнее, что помню — его голос, прорезающий шум ливня: — Теперь ты моя навсегда... Александра.

Я прижалась к его груди, чувствуя, как содрогается все тело.

— Отнеси меня в ванну... — прошептала я, закрывая глаза.

Он не ответил, но руки его подхватили меня снова, лёгкие, как перо.

Дождь за окном стих, я ждала, пока наполнится ванна. Вода была горячей, почти обжигающей, наполненной маслами с ароматом лаванды. Даниш опустил меня в неё медленно, словно боясь, что я растворюсь в воде.

— Можешь оставить меня... — я попыталась выговорить, но он уже снимал рубашку, обнажая тело.

— Нет. Если оставлю, заплачешь. Я же уже сказал. Я не оставлю тебя больше никогда, — сказал он тихо, шагая в воду. — Особенно сейчас. Ты пережила потрясение, а то, что между нами было, лишь усугубило это.

— Не усугубило.

— Не спорь.

Его пальцы скользили по моей коже, смывая следы ночи — пот, соль, слезы. Губка касалась шее, плеч, груди, заставляя мурашки бежать вниз, к животу.

— Холодно? Ты дрожишь, — прошептал он, целуя мое плечо.

— От тебя...

Он усмехнулся, опустился ниже, проводя мочалкой по моим изгибам.

— Чистая, — произнёс он, целуя мою шею.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится в горле.