Страница 6 из 18
Как война прошла через мою семью
Осенью 1984 года я предложил своим ученикам в трех классах — двух десятых и одном девятом (одиннадцатого тогда еще в школе не было) — написать сочинение о том, как война прошла через их семьи. Только несколько человек сказали, что написать такое сочинение не могут.
Я читал эти сочинения, и не через исторические исследования, не из сводок Информбюро — со страниц школьных тетрадей, на которых запечатлено пережитое родными и близкими, вставали названия, вошедшие в историю: Москва, Яхрома, Ленинград, Пулковские высоты, Синявинские болота, Ельня, Ржев, Сталинград, Курская дуга, Кенигсберг, Берлин, Будапешт, Бухенвальд. За строками сочинений всего лишь трех классов — фронт, партизанский отряд, госпиталь, санитарный поезд, эшелоны, идущие в тыл, блокада, оборонный завод, лесозаготовки, эвакуация, плен, оккупация, фашистский лагерь. И трагическая цена войны оборачивается судьбами родных и близких: «погиб под Смоленском», «погиб при форсировании Днепра», «погиб в окружении», «умер в блокадном Ленинграде», «погиб в боях за Бухарест».
И еще один страшный счет: «был трижды ранен, контужен, всего за войну дедушка был ранен восемь раз», «в сорок третьем потерял руку», «ему ампутировали ногу выше колена, осколки прошли около сердца и вырвали ребро. Наши врачи спасли моего дедушку, но он остался инвалидом».
Я читал о мальчике, на глазах которого в оккупированной деревне расстреляли отца, а сегодня мальчик этот — папа моего ученика. О мальчике, на глазах которого снаряд убил мать, а сегодня (естественно, «сегодня» здесь применительно к тем дням, когда было написано сочинение) этот мальчик — отец одного из моих учеников. О девочке, которую на бреющем полете гонял по полю фашистский летчик, девочке, которая чудом осталась живой, но у которой тогда же появилась прядь седых волос. Сейчас у меня за партой сидит дочь этой девочки. Да и сам я хорошо знаю мать этой ученицы. О дедушке, который в юности был угнан в Германию, пытался сбежать, был пойман, жестоко избит… Он был освобожден нашей армией. Когда его просят рассказать о пережитом — он не может, так ему тяжело. О поездах с мирными жителями, которые бомбили — и некуда бежать: кругом ни одного кустика, совсем некуда деваться. О бабушке, которая получила похоронку на живого мужа: «Представляете: женщине всего 26 лет, у нее на руках трое детей»…
Так обретают плоть и кровь вроде бы знакомые слова: оккупация, эвакуация, война.
Ограничусь пока лишь тремя цитатами.
«Они ехали по дороге жизни. Ехали под непрерывной бомбежкой. А машина была четвертой. Три машины ушли под лед. Уже позднее, когда я стала повзрослее, бабушка специально сводила меня на то место. На обратном пути все время плакала, а приехав домой, сказала, что все пережила заново».
«Госпиталь бомбили, хотя на нем был флаг Красного креста. А в один из дней погибла от этих налетов бабушкина подруга, эстонская девушка. В честь нее бабушка назвала мою маму Элеонорой».
«На меня самое большое впечатление из всего, что я видела и слышала о преступлениях фашизма, производит маленькая фотокарточка из семейного альбома. На ней — мальчик лет тринадцати и девочка лет десяти, двоюродные брат и сестра моего отца. Эти дети закончили свою короткую жизнь в печи одного из концлагерей на территории Польши, где они погибли с матерью, сестрой моей бабушки».
И обретают плоть такие слова, как «Все для фронта, все для победы!», «Героический труд тружеников тыла». Я читал об авиационном заводе, возведенном на голом месте. О людях, которые неделями не появлялись дома, жили на казарменном положении. О женщинах, которые вытаскивали колхозную страду. О карточках, пайках.
Я особо ценю в сочинениях картины, эпизоды, рассказы о судьбах людей. Приведу три отрывка.
«Мой дед был кузнецом. Самая русская и самая мужская профессия. Ничего особенного он не делал — просто с утра до неопределенного времени стоял у наковальни. Работать с женщинами было нелегко. Вплоть до того, что отчаявшиеся вдовы называли его „тыловой крысой“. А что он мог ответить? Знал, что каждая думает: „Почему он, а не мой муж, сын, любимый?!“ Сохранилось заявление деда с просьбой отпустить его на фронт — с отказом».
«Зимой, когда работы на полях становилось меньше, женщин отправляли на лесозаготовки. Бабушка рассказывала, что деревья пилить ручной пилой было очень тяжело. Болели руки от непривычной работы. После обрубки со спиленного дерева сучьев к бревну привязывали веревку и волоком тащили по снегу к штабелю, затем подтягивали это бревно наверх штабеля. Ныло все тело, каждый сустав болел».
«Когда дед по дороге из госпиталя на фронт заехал домой буквально на час, он увидел следующее: дети худые, голодные, жена еле на ногах стоит, так устала. Мой отец рассказывал, хотя он был маленький, запомнил в этот день одно: когда деда посадили за стол и дали ему щи из лебеды, то он ел, хвалил, а у самого из глаз слезы текли, когда он смотрел на детей. Говорил: „Как вкусно-то“. А сам плакал».
Одно сочинение как-то особо впечатлило меня. «Однажды я взяла у бабушки шкатулку. В ней были пожелтевшие солдатские треугольники. Я развернула одно из писем, оно было заштриховано, как будто кто-то старательно заштриховал строчки. Бабушка сказала, что во время войны проверяли все письма и ненужную информацию заштриховывали. Первый раз я держала в руках исторический документ».
На мой взгляд, все те сочинения, о которых я уже рассказал, и те, которые будут еще нами прочитаны, — все они по-своему исторические документы.
У меня училась внучка Григория Чухрая. После того, как мы все увидели по телевизору его фильм «Баллада о солдате», он был у нас в школе. И я тогда попросил его посмотреть сочинения учеников. Прочитав их, он с внучкой передал мне письмо: «Ваши ученики, сами того не зная, показали, как глубоко, как органически живет в них память об Отечественной войне. Некоторые выдержки из этих сочинений взволновали меня до слез. Например, как отец ел суп из лебеды, хвалил его, а сам плакал. Такое не придумать, хоть проглоти перо. Ваше задание помогло им задуматься над тем, что значит для них, для них лично, история страны».