Страница 93 из 110
Верховный эзотерик резко обернулся, его глаза вспыхнули яростью — и мгновенно натолкнулись на ледяной взгляд баронессы Абилаб Ворокл; волшебником инстинктивно овладело желание съежиться. Первый генерал Империи была ужасающей женщиной невероятного роста — она возвышалась над Веззиром почти на голову — и источала такой холод, что казалось, будто у нее за пазухой притаилась зима. О ней поговаривали, что ее сердечность и улыбка — из золота: холодные, твердые и крайне редкие.
Волшебник поборол желание отступить назад и постарался расправить плечи.
— По-моему, я не спрашивал вашего мнения, генерал, — нетвердым голосом ответил Веззир. — Советую вам умерить свои высказывания, если не хотите оказаться на скамье подсудимых: напоминаю, что ваше положение — и ваша жизнь — зависят исключительно от благосклонности императрицы!
— На которую вы не в состоянии повлиять, — ответила ледяным тоном Абилаб. — Что доказывается присутствием Иосефира среди присяжных, в то время как вам отведена роль обвинителя. Кстати, надеюсь, вы придумали, как усилить нескладный писк, который вам служит вместо голоса? Если нет, то публика сильно рискует спутать вашу отрыжку с карканьем случайной вороны...
Заметив мать, Сирус подошел поближе, надеясь было привлечь ее внимание, но быстро отказался от этой затеи, учитывая размеры ее конвоя. Однако он встал достаточно близко, чтобы услышать, как Абилаб любезно осыпает Верховного Эзотерика шквалом оскорблений, и их диалог придал ему уверенности.
Веззир задрожал от бешенства, его бледные щеки покрылись красными пятнами, но ему удалось найти в себе силы не отвечать на провокации. Баронесса Абилаб была известным стратегом, напомнил он себе: несомненно, она пыталась вывести его из себя до начала процесса, чтобы дискредитировать обвинение в глазах общественности. Что ж, это не сработает! Верховный Эзотерик тщательно подготовил свою речь для обвинения, и оглашение приговора вызовет шквал одобрения и аплодисментов! На этот раз даже Сарензия не сможет не заметить!
Когда он тоже поднялся по лестнице на официальную трибуну, императрица все еще болтала с Иосефиром. Она не взглянула на него. Баронесса Абилаб, напротив, сардонически подмигнула эзотерику, прежде чем занять свое место.
Подавив гневную дрожь, Веззир взялся за резной посох, прислоненный к спинке кресла и символизирующий его роль главного выступающего на процессе. Как можно незаметнее он проверил, что его ученик наложил на него заклинание, призванное усилить громкость его голоса и изменить его тембр. Абилаб была права: без этой хитрости его скрипучий голос ни за что не донесся бы до другого конца судилища.
Веззир посмотрел на Сарензию, которая наконец оторвала взгляд от Иосефира и коротко кивнула ему. Затем Верховный эзотерик торжественно поднял заколдованный посох и трижды ударил им о лакированный деревянный пол. Удары отозвались настоящими раскатами, похожими на пушечные выстрелы, и жизнерадостный гул сменился напряженной, почти сверхъестественной тишиной.
Слушания вот-вот должны были начаться.
— Граждане и гражданки Микеи! — прогремел Веззир. — Властью Ее Величества Императрицы Сарензии Первой я объявляю открытым этот процесс, в котором сама Империя противостоит своим самым гнусным и пагубным внутренним врагам! Да свершится правосудие!
Он говорил глубоким, звучным, властным голосом — совсем не тем шепотом, над которым насмехалась баронесса Абилаб Ворокл. Веззир почувствовал, что раздувается от важности, когда все взгляды сходятся на нем. Он даже ощутил на себе пристальное внимание Сарензии.
— Введите обвиняемых! — приказал он своим новым громовым голосом.
Выдвинулся полк автоматов Стражи и проделал в толпе брешь, раздвинув половодье зрителей, как рассекает воды нос корабля. Как только был расчищен достаточно широкий проход, другие констебли — и люди, и автоматы — вывели первых заключенных в окружении автоколясок.
Во главе шел высокий мужчина с эбеново-черной кожей, заплетенными в косу волосами и квадратной челюстью. Его запястья и лодыжки сковывали тяжелые железные цепи, а рот был заткнут кляпом. Когда-то он, должно быть, выглядел внушительно, но лишения и жестокое обращение заставили его широкие плечи ссутулиться, а глазницы — запасть. Он смотрел пустым взглядом и шел прихрамывая, неуверенной походкой, озираясь по сторонам, словно не понимая, что он здесь делает. Два непреклонных стражника — человек и автомат — осторожно подвели его к центру помоста, а затем встали по обе стороны от пленника.
— Элензо Ганту Оолонга, — объявил Веззир, не сумев скрыть торжества в голосе. — Бывший Государственный инженер. Обвиняется в заговоре, неповиновении, воровстве, сокрытии секретной информации и государственной измене.
В толпе раздались вопли ярости и презрения, и вокруг заключенного приземлились несколько гнилых фруктов и овощей. Элензо Оолонга почти не реагировал на происходящее, непонимающе глядя на заплесневелую капусту, лопнувшую между его босыми ногами.
Скрепя сердце, Гриза сдерживалась, чтобы не обругать тех, кто освистывал ее отца. И речи быть не могло о том, чтобы обнаружить себя сейчас: скрытность имела решающее значение.
Зрители затаили дыхание, когда вперед вывели второго обвиняемого. Паучиху лишили кожаных доспехов и бесчисленного оружия, и одели просто в рваную и сильно запачканную холщовую тунику. Ее механическая полумаска была сорвана, обнажив следы страшного ожога. Вся левая сторона лица, от линии корней волос до основания шеи, напоминала расплавленный воск. В окружении морщинистой белесой плоти ее молочный, мертвый глаз, казалось, светился такой же яростью, что и правый — черный и зловещий. Стреноженная, избитая и молчаливая, эта толстуха могла бы показаться удрученной, жалкой, побежденной... но ничего подобного. От нее исходила аура мрачного величия, которая держала двух сопровождавших ее стражников на почтительном расстоянии.
— Паучиха, глава преступности Селумбра! — прорычал Веззир. — Обвиняется в преступном сговоре, преднамеренном убийстве, душегубстве, краже, грабеже, скупке краденого, контрабанде, поджоге, укрывательстве и защите беглецов, разыскиваемых законом, похищении людей, заговоре и государственной измене!
Насмешки и ругань оказались не такими бурными, как будто часть жителей Селумбра не решалась освистывать массивную воровку. Веззир пожал плечами: толпа скоро переменит свое отношение.