Лекс.Трилогия

– Отнюдь, – девушка качнула головой. – Я собиралась некоторое время просто ждать, потому как Лександр тоже не проявил озабоченности этим вопросом. Вдобавок, прямо сейчас студенты испуганы и раздражены. Добавьте к этому возвращение возможности впервые за немалый срок возмущаться не шёпотом в коридорах, а письменно и в кругу своих – и всё встанет на свои места. По большей части, слухи эти выглядят как обычная глупость, принявшая такую форму из желания людей обратить своё недовольство на кого‑то конкретного. Ничего серьёзного.

– По большей части, – Громов чуть нахмурился, явно не обрадованный озвученными вестями. – А по меньшей?

– А по меньшей, – начал я, – распространением слухов занимаются люди, хорошо понимающие, куда и как нужно давить. Фамилии их известны, и если они не успокоятся сами по себе… что ж, тогда мы будем принимать меры.

– Бесспорно, – Белль Сориар одобрительно кивнула. – Ситуация под контролем, Дима.

– Очень на это надеюсь, – произнёс брюнет без особой уверенности, после чего продолжил задумчиво и механически орудовать ножом и вилкой.

Напряжение, воцарившееся за столом, так и не рассеялось до самого конца трапезы: слишком уж неприятной оказалась поднятая мимоходом тема. После мы сдали подносы с посудой, и разбежались в разные стороны – стрелка на монструозных часах, висящих над выходом из обеденного зала, требовала поторопиться прежде, чем этот самый выход будет надёжно закупорен жадными до еды и не умеющими планировать своё время юношами и девушками.

Браслет на запястье завибрировал почти сразу после того, как я отделился от остальных, поднявшись на второй этаж.

«Ну разумеется».

Я опустил взгляд на экран, смахнув парочку уведомлений, которые не стоили моего внимания. В последнее оставшееся вчитался, развернув на весь экран и нахмурившись: отправителем значился никто иной, как профессор Коваль.

«Господин Лазарь. Ваш индивидуальный учебный план утверждён. Подробный перечень изменений отправлен отдельным файлом. Особое внимание прошу уделить обязательным дисциплинам, вынесенным в список номер один. Помимо этого считаю необходимым напомнить, что освобождение от части занятий не означает автоматическую сдачу экзаменов по этим предметам. Особенно теоретических. Проф. Коваль».

Я перечитал сообщение два раза, после чего открыл приложенный файл. На экране браслета вчитываться в мелкий текст оказалось тем ещё испытанием, но я справился – и понял, что профессор Коваль и в этот раз не оставил свои въедливость и дотошность где‑нибудь в стороне.

«А ещё он определённо верит в то, что сутки у студентов, допущенных до индивидуального плана обучения, длятся не двадцать четыре, а хотя бы тридцать шесть часов. В противном случае всё это очень сложно объяснить с точки зрения логики» – пронеслась в голове мысль при одном лишь взгляде на перечень обязательных к свободному изучению дисциплин, консультаций, самостоятельных работ и «чекпоинтов» – мини‑экзаменов, созданных ради того, чтобы раз в пару недель проверять мой прогресс или его отсутствие там, где подразумевалось свободное следование программе.

«Если это освобождение от части занятий, то я – балерина. Стоит ли как‑нибудь намекнуть профессору о том, что возможность страдать по персональному расписанию нельзя назвать привилегией?..».

Список номер один действительно выглядел так, словно его составлял человек, прекрасно понимающий мои сильные и слабые стороны. Практикумы по базовому пространственному моделированию, удержанию простых форм и работе с типовыми материалами исчезли из расписания практически полностью. Ряд лекций отправился за ними следом, вызвав во мне мимолётное, но бесконечно светлое чувство благодарности. Я ценил своё время, и страдал от того, что его регулярно приходилось тратить на изучение предметов, по которым я мог преподавать уже сейчас.

А затем я добрался до той части этого списка, в которой подряд шли обязательные к изучению темы, выделенные красным.

История развития методик материализации. Правовые ограничения применения катализаторов. Основы педагогики и безопасности при работе с младшими курсами. Типовые ошибки наставников при обучении начинающих. И среди всего этого безобразия из двух десятков строк – пункт об ответственности за передачу катализаторов третьим лицам. И за организацию несанкционированной практики.

Это было тонко. Едва ли намеренно, но попадание вышло бы стопроцентным, будь я прежним Лександром Лазарем.

Коваль, разумеется, ничего не знал об Игоре Ковалёве. Во всяком случае, у меня не было причин считать иначе. Просто хороший, опытный преподаватель видел перед собой юного аристократа, который на его глазах де‑факто сунулся в преподавание раньше, чем получил на это право. Продемонстрировал невразумительно большой талант и огромную по меркам восемнадцатилетнего юнца, – и не только, – личную силу.

И, до кучи, «блеснул» катастрофой на фронте теоретических знаний, что можно было смело приравнивать к тому, как если бы новобранцу, призванному в армию неделю назад, вручили в личное пользование танк.

Не факт, что бедолага сделает с танком что‑то нехорошее и навредит окружающим, но это возможно. Намерения навредить у него может и не быть, но в этой жизни крайне малая часть неприятностей и бед происходит из‑за злого умысла.

Ошибки, попустительство, замалчивание и игнорирование проблем – вот они, подлинные всадники апокалипсиса.

Я закрыл файл и подошёл к высокому окну, размышляя о том, что можно и нужно сделать прямо сейчас. Ответ напрашивался сам собой: раз моё расписание поменялось столь разительно, следует уведомить друзей. И попробовать связаться с Родериком, чтобы через него прощупать почву на предмет отношения семьи к Эльзе.

Но прежде, чем я вновь взялся за браслет, совсем рядом кто‑то вежливо прокашлялся.

– Господин Лазарь, – Ян Кризенфорт, появившийся из ниоткуда один и без сестры, заговорил ровным, низким голосом. – Нам нужно поговорить.