Страница 70 из 76
Глава 18
Свет от залы лежал на полу передней широкой жёлтой полосой. Я ещё даже не зашёл, а уже понял, какое великолепие мне предстоит увидеть.
А потом мы вошли, и на минуту я перестал быть лекарем, попаданцем и вообще кем бы то ни было, потому что глазам моим требовалось время, чтобы привыкнуть.
Колонны уходили вверх. Между ними горели люстры — сотни свечей разом. Свет дробился в натёртом паркете. Народу стояло и двигалось столько, что в первую секунду я и не смог даже примерно прикинуть, сколько здесь людей.
Мундиры, ленты через плечо, звёзды. Голые плечи дам, перья, камни. И над всем этим — музыка, которой я не слышал никогда.
— Роговая, — шепнул мне барон, перехватив мой взгляд в сторону хоров. — Роговая музыка, Михайло. Полсотни человек, и у каждого рог на одну ноту. Один человек — одна нота, а вместе — орган. Такое нынче мало где держат. Слушай, покуда дают.
Я слушал. Полсотни людей играли, как один инструмент, и от этого звука у меня по спине пробежали мурашки, потому что я понимал, чего он стоит.
И ощущал, до чего же сейчас обострились все мои органы чувств. И зрение, и слух испытывают блаженство.
Дальше вечер подхватил нас и понёс.
Бутурлиных приняли тепло и по чину, барона тут же утянул к себе кружок стариков при орденах, Дарья Гавриловна с Настей вошли в круг дам, и Сергей, прямой, в мундире, встал подле сестры. А я не успел сделать и десяти шагов, как меня остановили в первый раз.
— Салтыков? Тот самый? — Грузный генерал с водянкой век загородил мне дорогу всем корпусом. — А ну, сударь, поглядите-ка. Колено у меня. К дождю крутит так, что хоть вой. Все пиявки ставят, а толку нет. Что скажете?
Началось. Только-только забыл, что я лекарь, как меня тут же затянули обратно.
— Скажу, ваше превосходительство, что по колену на балу не гляжу даже у фельдмаршалов. — Я поклонился. — А ежели пожалуете ко мне на Литейную, погляжу так, что про пиявок забудете.
— Ко мне на Литейную! — Генерал захохотал и погрозил мне пальцем. — Каков! Запишите меня, сударь, на той неделе буду.
Через десять шагов меня остановила дама в летах, желавшая знать про каменную руку, о которой ей рассказывала Хвостова, и правда ли, что рука под камнем срастается прямее, чем была.
Ещё через десять подошёл молодой лекарь из Калинкинской, представился, покраснел и спросил, точно ли у меня в палатах тряпьё от чистых и от гнойных носят в разных корзинах, и ежели точно, то нельзя ли ему прийти поглядеть. Я сказал, что можно и что глядеть у меня дозволено всякому, кто после станет делать так же.
А между этими разговорами, в стороне, у столов с лимонадом и мороженым, я в первый раз услышал его.
Слух.
— … усыпляет каким-то составом и режет спящими, представьте, — говорила немолодая дама своему кавалеру, обмахиваясь веером. — Аки мёртвых. Мне сказывали об этом верные люди.
Сказано было вполголоса и не мне — я прошёл мимо, не поведя бровью. А в голове у меня уже принялись роиться мысли.
Всего одна операция под эфиром. Одна!
И как же быстро распространился этот слух.
«Усыпляет составом и режет спящими, аки мёртвых». Слово в слово. Этими же словами говорил табачный господин у Хвостовой. Этими же словами шептались в Мариинской. Люди пересказывают услышанное разными словами, всяк добавляет своё. А когда по трём разным гостиным ходит одна и та же фраза, до запятой, это не слух. Это работа. Кто-то заучил строку и разносит её.
И я знал, чья это работа. Те же люди, что платили Капитону. Красовский, Функ и тот, кто сидит над ними.
Слух дополз до Павловска раньше меня. Что ж. Я тоже доехал. И слухи меня не слишком-то беспокоят.
Музыка сменилась, по зале прошло движение, все развернулись к дверям, и я разглядел далеко, через всю залу, как в неё входит государь. Молодой, светловолосый, наклоняющий голову с той придворной любезностью, которую я прежде мог только угадывать по портретам в учебниках. Смотреть на него в упор было нельзя, и я наблюдал лишь краем глаза. Как и все.
Полонез открыли тут же, и зала перестроилась в реку. Пары шли нескончаемой лентой, и в ленте этой плыли мимо меня звёзды, эполеты, седины и юность, и где-то впереди, во главе, шла та, ради которой всё это зажгли.
Я стоял у колонны и глядел, и рядом со мной немолодой камергер объяснял кому-то вполголоса, что полонезом тут открывают всегда, а после пойдут экосезы и контрдансы, а вальса нынче не будет, ибо государыня его не жалует.
Готье оказался прав во всём, до последней мелочи, и я мысленно снял перед ним шляпу.
Красовского я заметил у дальней колонны, и первое, что я отметил, было то, что он один.
Аристарх Модестович стоял с нетронутым бокалом, в парадном платье, которое знало лучшие годы, и глядел мимо меня на залу. Функа рядом не было и быть не могло. Аптекарь, хоть бы и с долей в торговом доме, на праздник к государыне не вхож, тут его сословию конец, и никакие деньги этого не переменят.
А вот Красовскому здесь тоже было не место — это я понял быстро. После истории с ланцетом у Гагиной практика его усохла, к больным он ходил пешком, и человек в его положении попадает в Павловск одним способом. Его привозят. Как привозят домашнего лекаря при знатной больной, которого неловко оставить в передней.
Кто-то привёз его сюда. И я пошёл узнавать, кто.
— Аристарх Модестович.
— Господин Салтыков. — Он не удивился. Он ждал. — Хорош вечер, не находите?
— Хорош. Не ожидал вас здесь встретить.
— Взаимно. Хотя нет, вру. — Он повернул ко мне сухое, постаревшее за полгода лицо. — Вас я как раз ожидал. О вас нынче говорят, сударь. Много говорят. И хорошее, и… разное.
— Слышал. Складно говорят. Одними и теми же словами, что здесь, что на Литейной. — Я поглядел ему в глаза. — Прямо как заученное.
Красовский помолчал. Бокал в его руке чуть повернулся.
— Я вам зимой сказал, помните? Человека губит то, чем он больше всего гордится. Вы гордитесь тем, что вас пригласили сюда. — Он повёл бокалом по зале. — А вы спросите себя, сударь, кто ещё в этой зале знает ваше имя. И что о вас думают?
— Обойдусь без ваших советов. Я уже всё обдумал. И знаете, к какому выводу пришёл? — хмыкнул я. — Тот, кто платил истопнику в доме Бутурлиных, знает моё имя очень хорошо. Тот, кто заучивает горничным сказку про сонный состав, тоже. Осталось узнать, кто платит вам, Аристарх Модестович. За то, что вы стоите тут и говорите мне всё это.
Я бил наугад, но по площади, и попал.