Страница 59 из 76
Затеялось всё с бала. Узнав, что меня зовут туда, где, может статься, будет сама императорская фамилия, Пётр Кузьмич пришёл в состояние боевой тревоги, какого я не видал у него со времён болезни. Был вызван портной. Был поднят вопрос о перчатках. А за ужином барон грозно осведомился, когда я в последний раз танцевал.
Вопрос был лучше, чем он думал. Тело Михайлы Салтыкова танцевало наверняка, повесы этим живут. А вот я не танцевал ни разу. И как поведут себя чужие ноги под чужую музыку, не знал ни один человек на свете, включая меня.
Ситуация схожа с тем днём, когда я учил французский. Тогда же моё тело вспомнило язык, который я сам не знаю и знать не могу.
И я рассчитывал, что с танцами мне повезёт точно так же.
— Давно я не танцевал, — ответил я Бутурлину чистую правду.
— Слышали? — Барон обвёл стол взглядом полководца. — Давно! Он явится к фамилии и станет там столбом стоять, лекарскую честь ронять. Нет уж. Лука Осипович!
— Да, ваше благородие? — Готье, сидевший на своём всегдашнем месте, поднял голову от тарелки.
— Ты, сказывают, в Лионе не только на лошади сиживал, — продолжал барон. — Возьмись-ка за него. Настасья, к клавикордам. Стол к стене. Нынче же и начнём.
Так я оказался посреди гостиной дома Бутурлиных, а напротив меня встал бывший военный, у которого разом переменилась осанка.
— Начнём с простого, мсье, — сказал Готье, и в голосе его послышался эскадронный металл, никогда прежде мною не слыханный. — Полонез. Это не танец, это шествие. Умение ходить под музыку и не думать о ногах, ибо думать вам надлежит о даме. Настасья Петровна, будьте любезны, что-нибудь мерное.
Настя заиграла.
Даму мне заменял воображаемый воздух, и с этим воздухом я двинулся по гостиной, чувствуя себя примерно так, как чувствовал бы себя Готье с ланцетом над больным.
И тут случилось то, на что я надеялся и чему всё равно не поверил.
Ноги знали.
Они сами держали шаг, сами становились в позицию и вели разворот на углу, не спросясь головы. Голова моя не участвовала вовсе, и стоило ей вмешаться, как шаг ломался. Память тела, как назвали бы это в моём веке. Михайло бывший протанцевал, надо думать, сотни вечеров, и всё это лежало в мышцах нетронутым, дожидаясь музыки.
— Однако, — проговорил Готье, разглядывая меня с новым интересом. — А сказывали, давно. Экосез!
Экосез, танец-цепочку, где пары сходятся и расходятся в две шеренги, ноги тоже знали. На третьей фигуре Настя не выдержала, бросила клавикорды, и её место заняла Дарья Гавриловна. Девушка встала моей дамой, и дальше мы шли цепочку вдвоём, и она смеялась в голос, когда я на повороте развёл её в чужую сторону.
— Голову не туда! — командовал Готье. — В свете, мсье, глядят не на ноги. На ноги глядят танцмейстеры, а свет глядит на лицо. Улыбка. Спина. Дама!
У стены, поставив стул задом наперёд и сложив руки на спинке, сидел Сергей и наблюдал за моей муштрой с нескрываемым удовольствием. Зелёные очки он снял, вечер шёл при свечах, и рубец через его бровь в тёплом свете казался бледнее.
— Меня в полку меньше гоняли, — сообщил он, когда Готье наконец объявил передышку. — Мучайся, Михайло. А я погляжу.
— Поглядишь, поглядишь. — Я сел рядом, вытирая лоб. — Кстати, о поглядеть. Очкам твоим срок вышел, июнь на дворе. В четверг сяду смотреть твой глаз, и не вздумай съехать в отговорки.
— Да смотри. — Сергей пожал плечами с деланой ленью, и по этой лени я понял, что осмотра он ждёт и боится. — Только ты уж поскорее с ним закончи. К осени, сказывают, полк оживёт. Не в очках же мне в строй вставать!
Сказано это было легко, между делом.
А за столом у стены разом смолк барон. Я не оборачивался, но спиной чувствовал, как он глядит на сына, и как Дарья Гавриловна перестала перебирать клавиши.
— Наслушался ерунды всякой… — проговорил барон в усы. — Оживёт полк! Может, и не оживёт. Будем молиться…
Готье хлопнул в ладоши, спасая вечер.
— Менуэт, мсье! Танец, на котором держится репутация. Настасья Петровна, прошу.
— А вальс? — невинно спросила Настя.
— А вальс, мадемуазель, мы оставим тем, кому не дорога репутация, — отрезал Готье, и по интонации я понял, что вальс он танцует превосходно. — При дворе его не жалуют, и в этом двор прав. Прежде выучимся ходить, после будем кружиться.
И меня опять поставили посреди гостиной, и ноги опять вспомнили то, чего не знала голова, и вечер покатился дальше, тёплый, со свечами и смехом.
Только я теперь считал не такты. Я считал месяцы до осени.
Гипс тем временем зажил своей жизнью, и жизнь эта пошла куда быстрее, чем я рассчитывал.
Началось всё, как я и ждал, с Ермолая. Плотник с каменной рукой сделался за Рогаткой первой достопримечательностью. Он выходил к воротам двора, стучал по повязке костяшками свободной руки, давал желающим постучать самим и рассказывал про падение с лесов с такими подробностями, что леса в его рассказе росли день ото дня.
Мироныч поворчал для порядка, что от ермолаевых представлений у ворот скоро станет теснее, чем на Сенной, и сам же первый водил к плотнику всякого сомневающегося. Так у нас, кроме варки и мастерской, завелась ещё и живая вывеска.
Слобода слушала. А слобода, наслушавшись, понесла к нам своих.
За неделю на дворе прибавилось два перелома. Подмастерье кожевника сломал запястье, оступившись у чана, и получил свой жёлоб в тот же час. А в субботу привезли на телеге возчика со сломанной голенью, и мы с Никитиным, приехавшим в тот день за Рогатку, уложили ногу в лубки. А на пятый день, как спал отёк, наложили на неё глухую повязку от стопы до колена.
Возчик, здоровенный бородатый мужик, долго глядел на белый камень, потом постучал по нему пальцем, как стучал до него Ермолай, и спросил у меня единственное, что его заботило.
— А конь как же? Кто ж коня-то…
— Сорок дней, — ответил я. — Через сорок дней получишь ногу прямой и к коню воротишься. А станешь камень ломать раньше срока, будешь при коне хромым, как половина возчиков на этой заставе.
Он поглядел на свою ногу, подумал и решил, что сорок дней конь потерпит.
А в среду за мной прислали из Мариинской, и прислал старший лекарь Мейер.
В его палатах лежал с позавчерашнего дня мужик, упавший с воза на Сенной, с переломом предплечья, и Карл Фёдорович, прознавший про мой алебастр от Никитина, желал видеть новую повязку у себя. Не когда-нибудь, а нынче же.
Я приехал со скатками, с тесьмой и с ножом Шамшева.