Второй шанс для Лекаря. Том 5

Глава 15

Уходить я передумал у самых дверей.

Лакей уже держал мою шляпу, когда я развернулся и пошёл обратно в гостиную, на ходу придумывая себе дело. И занятие для меня нашлось само. У стола был тот самый отставной моряк, что допытывался у меня про колено, и я подошёл к нему с видом скучающего лекаря, которому хотелось с кем-нибудь поболтать.

Про колено я договорил за две минуты. А дальше слушал.

Гостиная к полуночи живёт своей особой жизнью. Карты сданы, шампанское выпито наполовину, и разговоры делаются громче и правдивее. Мне оставалось только переходить от кружка к кружку и держать уши открытыми.

Говорили про мир, и я не встревал. Сказывали, что в Париж послан человек, о мире толковать, и что к осени всё решится либо так, либо этак. Толстый господин в орденах уверял, что мир будет непременно, ибо воевать не на что. Моряк возражал, что Бонапарту мир нужен, как рыбе зонтик, и что пруссаки уже сейчас сидят как на угольях, а как усидят, так и вспыхнет.

— Пруссак нынче храбрится, — гудел он, тыча пальцем в воображаемую карту на скатерти. — А храбрится тот, кто цену себе не знает. Вот и узнает.

Спорили при мне о хлебных ценах, которые ползли вверх, и о том, что подряды на сукно и кожу нынче рвут из рук, и кто успел взять, тот уже в барыше. Бранили англичан, которые торгуют со всеми разом и воюют чужими руками. Толстый господин божился, что видел на бирже такое оживление, какого не помнил с прошлой войны.

Я слушал и мотал на ус. Люди этого круга умеют не знать ничего в отдельности и знать всё вместе. По их спорам, как по моим столбцам, читалась одна строка. К деньгам и к сукну уже потянулись руки, а деньги и сукно тянутся туда, где скоро понадобятся мундиры.

Армия к осени оживёт, вот и весь перевод. Виллие сказал мне то же самое, только короче.

Про бал я не спрашивал. Я делал лучше. Я оказывался рядом, когда спрашивали другие.

— Да что вы заладили, бал да бал, — отмахивалась старуха в лиловом тюрбане от двух дам помоложе. — Мало ли балов. Вот при покойной государыне давали балы, это я понимаю. Нынешние супротив тех сущие посиделки.

— Таких не мало, а вовсе не бывало, — горячилась одна из дам. — Марья Антоновна сказывала, приготовления уже идут, и такие, что языки прикусили даже портнихи. А уж ежели портнихи молчат, стало быть, дело нешуточное.

— И кто же даёт? — Старуха поднесла к глазам лорнет.

— В том и загадка, что никто не говорит. Одно шепчут. Фамилия.

Слово это я расслышал ясно, хоть сказано оно было вполголоса, с той особой интонацией, с какой здесь произносят только одно семейство на всю империю.

Романовы.

— Будто бы и сам государь обещался быть, — докончила дама совсем уже шёпотом и оглянулась.

Дальше я слушать не стал, чтобы не стоять столбом, и отошёл к окну со своим бокалом.

Итак, что мы имеем. Бал в июне. Готовят его люди, которым не отказывают, по слову Хвостовой. Причастна императорская фамилия, и ждут, возможно, самого государя. И в списке гостей стоит лекарь Салтыков, которому об этом сообщили с любезностью, но ничего не объяснили.

Я перебрал в уме всех, кто мог вписать туда моё имя, и список вышел короткий и странный. Виллие? Он лейб-хирург государя, ход к фамилии у него есть. Робек со своим ведомством? Кто-то из благодарных пациентов, чьих родственников я не запомнил, как не запомнил того же Коробова?

Гадать можно было до утра.

А самое занятное я приметил под конец. В гостиной у Хвостовой сидело нынче трое людей, которые обыкновенно знают всё раньше всех, и все трое про бал молчали. Не отнекивались, не напускали туману. Просто молчали, как молчат по приказу.

Вот это я и записал себе настоящей новостью вечера. Слух, о котором молчат знающие, всегда серьёзнее того, о котором кричат незнающие.

Домой я ехал уже засветло и думал о том, что жизнь моя опять поворачивает, а куда, мне не докладывают. Что ж. К этому я за год привык. Меньше знаешь раньше времени, крепче спишь.

Выспаться, впрочем, не удалось.

Уж больно много мыслей роилось в моей голове.

И все были важны.

Гришку я поймал следующим вечером, когда дом Бутурлиных уже укладывался, и увёл его к себе под предлогом почищенного сюртука.

— Дверь притвори, — сказал я. — Разговор у нас будет тот самый, обещанный. Только начну я его с неприятного, и ты уж дослушай до конца, прежде чем обижаться.

— Слушаю, барин, — Гришка притворил дверь и встал у косяка.

— Я тебя проверял, Гриша. Все эти дни. Куда ходишь, с кем говоришь, на что живёшь. — Я глядел ему прямо в лицо. — Проверял, потому что в этом доме завёлся чужой человек. Не с улицы чужой, а свой чужой, из тех, кто ест здешний хлеб. И покуда я не убедился, что это не ты, я не имел права говорить с тобой так, как собираюсь.

Гришка помолчал. Желваки у него сходили и расходились.

— Убедились? — спросил он наконец.

— Убедился.

— Ну и слава богу. — Он выдохнул и вдруг ухмыльнулся, криво, по-мальчишески. — А я-то думаю, чего это Матрёна третьего дня выспрашивала, куда я по четвергам бегаю… Ваша школа, стало быть. Ловко.

— Не серчаешь?

— Серчаю, — честно сказал он. — Только я, барин, на вашем месте так же бы сделал. В доме, говорите, лазутчик?

— Лазутчик. — Я кивнул. — И ты мне поможешь его найти. Слушай, что от тебя нужно, и запоминай, повторять не стану. Ничего не ловить, никого не пугать, ни с кем не сговариваться. Только глядеть и слушать. Кто выходит со двора не в свой час. Кто шепчется с чужой прислугой. Кто тратит больше, чем получает. Кто спрашивает о том, о чём слуге спрашивать незачем. Всё, что заметишь, несёшь мне и только мне. Не барону, не барыне, не Сергею Петровичу. Мне.

— А ежели я на человека зря подумаю?

— Для того и несёшь мне, а не кричишь на весь дом. Зря подуманное я отсею, на то я и приставлен. — Я помолчал. — Дело это, Гриша, поганое и опасное. Тот, кто лазутчика покрывает, скорее всего, отравил барона недавно. И этот же человек может быть связан с поджогом моего лекарского двора. Потому даю тебе право, какого не давал никому. Почуешь, что тобой заинтересовались, бросай всё и иди ко мне открыто, хоть среди обеда.

Гришка выпрямился у своего косяка, и мне было видно, что обида его кончилась, не начавшись, потому что ей на смену пришло дело.

— Сыщем, барин, — сказал он просто. — Дом я знаю, как свои пять пальцев. Ежели лазутчик тут, наследил он где-нибудь непременно. Вы меня знаете!

А через два дня барон устроил домашний вечер, и запомню я его, пожалуй, надолго.