Страница 56 из 76
— Знатная вещь, — одобрил Шамшев, наблюдавший из-за верстака. — Особливо ежели больного после из неё зубилом добывать. Я и зубило дам.
Смейся, смейся. Я и сам знал, что кашей не выйдет, но проверить обязан был всё по порядку.
Правильный способ я помнил из своего века. Гипс должен сидеть в самой ткани повязки. Тонкими слоями, бинт за бинтом, и каждый слой разглажен ладонью по руке.
Мы нарезали холста полосами в ладонь шириной. Насыпали алебастр на полосу, втёрли его в ткань ребром ладони, свернули в скатку. Ещё полосу. Ещё. К вечеру у нас стояла корзина белых скаток, похожих на пухлые свечи.
А наутро нас ждала первая настоящая беда. Пробная скатка, замоченная в тёплой воде, легла на палку послушно, разгладилась.
И не схватилась.
Час прошёл. Повязка лежала сырой тряпкой, и пальцы оставляли в ней вмятины.
— Отсырел, — сказал Мироныч, которого я позвал как человека, понимающего в обжиге. Он растёр щепоть порошка, понюхал, помял. — Он же, барин, воду из воздуха пьёт, алебастр-то. Который свежий, тот сухой стоит. А этот, вишь, напился уже. В мешке, у сырой стены, за ночь и напился. Его теперь заново прокалить надобно, и всего делов.
— Прокалить сумеешь?
— Отчего не суметь. — Мироныч поглядел на горн. — Как крупу на противне. Жар малый, мешать без ленцы, покуда парить не перестанет. Перегреешь только, тогда вовсе намертво погаснет, тут глаз нужен.
Глаз у Мироныча был. К обеду он выжарил и просеял через частое сито полпуда, и порошок вышел лёгкий, тёплый, шелестящий, как сухой снег. Щепоть его, разведённая в плошке, согрелась у меня под пальцами и за считанные минуты стала камнем.
Тепло это, кстати, я себе отметил особо. Больного надо предупреждать, что повязка, застывая, погреет руку, иначе он решит, что его жгут нарочно.
Дальше мы с Шамшевым работали до темноты, и работа эта была из тех, ради которых я в этот век, кажется, и попал.
Подкладка. Гипс на голую кожу класть нельзя, по костяным выступам он натрёт до раны, это я помнил твёрдо. Стало быть, под повязку идёт мягкий холст в два оборота, а на косточки у запястья и на локоть кладётся корпия.
Пальцы. Их я оставляю наружу, все пять, до половины. По ним и станем глядеть, не туга ли повязка. Тёплые и розовые, всё ладно. Побелели, посинели, распухли — повязку резать немедля, хоть среди ночи.
Свежий перелом. Глухую повязку сразу не наложу — отёк в первые дни ещё гуляет. Сперва кладётся жёлоб, застывшая половина трубы, прибинтованная сверху обычным бинтом. А как отёк сойдёт, тогда уже глухая, круговая, до самого срастания.
И последнее: снятие. Тут Шамшев отыгрался за дощечки. Я заложил вдоль будущего распила тесьму, чтобы после пилить по ней и не задевать кожи. Мастер же к вечеру выковал и нож. Короткий, горбатый, с тупым клювом на конце, который идёт под повязкой по тесьме и не колет руку.
— Нож для камня, — объявил он, пробуя клюв пальцем. — Дожил Шамшев. Инструмент против собственных дощечек кую.
Пробовали на мне. Я велел забинтовать мою левую руку от кисти до локтя, жёлобом, по всем правилам, и полчаса сидел, слушая, как повязка теплеет и твердеет. Потом Шамшев резал её своим клювом по тесьме, сопя и приговаривая, и когда жёлоб раскрылся, мы оба заглянули внутрь.
На белом камне, гладком изнутри, отпечаталась моя рука. Каждая жилка, всякая складка кожи. Повязка лежала по телу так, как никакая дощечка не ляжет никогда.
— Ишь ты… — Шамшев повертел половинки, приложил друг к другу, опять развёл. — Как влитая. — Он поглядел на меня поверх жёлоба. — Ну, Михайло Алексеевич, сознаюсь. Сапог. А дощечки мои, выходит, лапоть и есть.
На третий день, как отёк спал, мы уложили руку Ермолая в глухую повязку. Плотник глядел на белый камень, из которого торчали его собственные розовые пальцы, шевелил ими и улыбался, как мальчишка, которому показали фокус.
— Каменная, — сказал он с уважением. — Не соврали, барин.
— Носить шесть недель, — ответил я. — Пальцами шевелить всякий час, руку держать на перевязи. Побелеют пальцы или посинеют, бегом ко мне, хоть ночью. Понял?
— Понял. А почесаться как же?
— А никак. Терпи. Зато рука срастётся прямая, и топор твой при тебе останется.
Вечером я записал весь порядок в тетрадь, от прожарки порошка до тесьмы под распил, и, закрывая её, подумал о Ртищеве.
Для его ноги я опоздал на год. А для тысяч других ног и рук, выходит, поспел на полвека раньше срока. Такой размен я согласен делать всю оставшуюся жизнь.
Вечер у её превосходительства Хвостовой случился в конце той же недели, и отвертеться от него у меня не было никакой возможности.
Генеральша, которую я ранее избавил от свинцовых белил и связанных с ними страданий, сделалась с тех пор лучшей молвой моего заведения и разносила историю своего исцеления по гостиным с усердием, какого не купишь ни за какие деньги. Отказать ей в визите значило обидеть человека, который стоил мне дороже газеты.
Народу собралось десятка три, и я быстро понял, что вечер у меня будет рабочий.
Меня передавали от кружка к кружку, как диковинку. Одна дама желала знать про пятна на коже внука, другая про кислые воды, как в этом времени называли минералку. Отставной моряк допытывался, отчего у него к дождю крутит колено. Я отвечал коротко и всем, ведь каждый из этих людей завтра решал, куда везти свою хворь и свои деньги.
А потом меня прижали к колонне, и разговор пошёл другой.
Сухой господин, отрекомендованный мне как чиновник комиссариатского ведомства, начал издалека и вежливо.
— Слыхал, слыхал про ваши столбцы, — говорил он, покачиваясь с носка на пятку. — Числа, счёт, наука. Похвально. А только я вам, сударь, как человек поставочный скажу. Наука наукой, а дело делом. Вот Функов торговый дом, изволите знать. Обороты растут, подряды берёт исправно, кору возит возами, и цены божеские. Дело! А про вас, уж не обессудьте, в городе болтают всякое.
— Болтают, — согласился я. — Мне и самому любопытно, что нынче.
— Да вздор, разумеется. — Он понизил голос и подался ближе, обдав меня запахом табака. — Будто вы больных каким-то составом усыпляете и режете их спящими, аки мёртвых. Вздор ведь?
Вот опять… Слух полз по городу, и давить его мне было нельзя, и подтверждать тоже, потому что Виллие велел молчать до времени, а Управа врачебная на неведомые составы имеет нюх строгий.