Второй шанс для Лекаря. Том 5

Глава 14

— Не догадываюсь даже, о ком вы говорите, Пётр Кузьмич, — признался я. — Подскажите хоть, в какой стороне искать. Больных у меня за эту весну прошло столько, что я половину помню не по лицам, а по хворям.

— Вот то-то и оно, что по хворям. — Барон пыхнул трубкой и явно наслаждался моментом. — А ты по лицам вспоминай. Тучный такой, одышливый. Из отставных. Двести рублей тебе на двор привозил и про доску с именами допытывался, чтобы буквы покрупнее.

Этого я вспомнил сразу.

Жертвователь из первых, отставной провиантский чиновник. Он тогда долго пыхтел, оглядывая двор, и больше всего его заботило, достаточно ли видное место отведут его имени. Я ещё отметил про себя, что деньги его ничем не хуже прочих, тщеславие же в благотворительном деле работает надёжнее совести.

— Помню такого, — сказал я. — Только я его не лечил, Пётр Кузьмич. Он деньги привозил.

— А вот и лечил! — Барон ткнул в мою сторону мундштуком. — Аверьяном его зовут. Аверьян Маркович Коробов. Ну? Ничего не шевельнулось?

Я порылся в памяти уже всерьёз, как роюсь в скорбных листах.

И нашёл.

Была такая запись. Отёки на ногах, одышка, спит сидя, потому что лёжа задыхается. Сердце изношенное, тоны глухие, я слушал его трубкой. Я тогда назначил наперстянку малыми каплями, по строгой мере, велел урезать соль до щепоти и ходить всякий день понемногу, а вести его поставил Никитина, потому что случай был ясный и глаз мой требовался там раз в неделю, не чаще.

Больной как больной. Один из десятков за эту весну.

— Вспомнил, — сказал я. — Водянка сердечная. Его Никитин вёл, под моим наказом. А что с ним?

— А то с ним, что третьего дня он приехал ко мне. — Барон опустился в кресло у окна, показывая, что разговор будет длинным. — Сижу я, значит, после обеда, и докладывают мне, что внизу спрашивает меня господин Коробов. Я это имя двадцать лет не слыхал, Михайло. Двадцать лет! Я думал, он давно землю парит.

— Погодите. — Я подвинул себе стул и сел напротив. — Вы с ним знакомы?

— Знаком… — Барон хмыкнул в усы. — Скажет тоже. Знаком.

И он рассказал.

Под Очаковом, в ту самую страшную зиму, о которой барон при мне вспоминать не любил и потому вспоминал постоянно, полк его стоял в степи, а степь стояла в буране. Провиант возили от магазинов, и в один из таких привозов буран закрыл всё на трое суток. Обозы стали. Полки сидели на сухарной трухе, люди мёрзли и цинжали, и по всему выходило, что до подвоза дотянут не все.

— А этот тучный, одышливый, — барон опять поднял мундштук, — тогда, положим, тучным ещё не был. Этот чиновничишка провиантский собрал обоз в самый буран, когда старшие его начальники сидели по землянкам и писали друг другу рапорты о невозможности. Собрал, повёл сам и довёз. Дорогу потерял дважды. Двух волов положил. Себе пальцы на ноге отморозил, до сих пор, говорит, к погоде ноют. А хлеб довёз. И вышло так, что довёз он его ровно к нам.

Барон помолчал, глядя в тёмное окно.

— Хорошая история, — улыбнулся я. — А мне об этом человеке, признаться, не было ничего подобного известно.

— Я в ту зиму, Михайло, был молод и глуп, и здоровье у меня было такое, что я его не считал. А цинга, она ведь не разбирает, кто молод. Меня она уже качала. Дёсны кровили, зубы ходуном. Ещё неделя на трухе, и лежать бы мне в очаковской степи, а Сергею с Настасьей, Митей и Николенькой на свете не бывать вовсе. Так что ты уж мне поверь. Я знаю, что говорю, когда говорю, что Аверьян Коробов спас мне жизнь.

— И он приехал к вам третьего дня, — сказал я, начиная понимать.

— Приехал. — Барон усмехнулся. — Толстый, старый, важный. Сел вот в это самое кресло, отдышался и говорит. Слыхал я, Пётр Кузьмич, что лекарь Салтыков при твоём доме состоит. Так вот, приехал я тебе сказать, что этот твой лекарь мне жизнь спас. Я, говорит, уже с попом о душе беседовал и место на кладбище сговорил. Спал сидя, ноги еле переставлял, лекаря кровь пускали, и после всякого пускания делалось хуже. А этот послушал меня своей трубкой, дал капель горьких и соль отобрал. И я, говорит, нынче сплю лёжа. Первый раз за два года, Пётр Кузьмич. По лестнице к тебе поднялся сам, без остановки. Гляди!

Барон изобразил, как Коробов, пыхтя, победно топает ногой, и я невольно рассмеялся.

А потом перестал смеяться, потому что понял, что будет дальше. Барон глядел на меня и не улыбался.

— Вот и выходит, Михайло, — проговорил он медленно, — что человек, который спас меня, нынче ходит живой оттого, что я тебя когда-то к себе прибрал. Круг замкнулся. И я тебе скажу, что я по этому поводу думаю, а ты слушай и не перебивай, потому что второй раз я такого не скажу.

— Слушаю, Пётр Кузьмич, — кивнул я. — Перебивать — в мои привычки не входит.

— Я ведь в твоё дело деньги вкладывал как в откуп или в подряд, — сказал барон. — Прибыли ждал. А на лекарскую твою науку глядел, прости уж старика, как на чудачество, за которое отчего-то платят. Умный человек, думал я, а возится с нищими и с грязными тряпками. Потом ты Сергею, считай, жизнь сохранил. Потом меня самого с того света выволок, я это помню, хоть и был тогда не жилец. А нынче приходит ко мне Аверьян, которого ты даже не запомнил, и топает ногой. Не запомнил ведь?

— Не запомнил, — признал я честно. — Случай был простой.

— Простой! — Барон поднял палец. — Вот. Вот оно самое, Михайло! Для тебя простой. А для него это две жизни, старая и новая. И таких у тебя за весну десятки, ты сам сказал. А будут сотни. — Он подался вперёд, и голос его сел до хрипа. — Я, Михайло, окончательно убедился. То, что ты делаешь, может переменить всю империю. А может, и весь мир. Я старик, я до этого не доживу. А ты доживёшь. И ты уж постарайся.

В комнате стало тихо. Наверху давно улеглись, свеча на столе доедала фитиль.

Я ответил единственной правдой, которая годилась вслух.

— Постараюсь, Пётр Кузьмич.

А про себя подумал то, чего сказать не мог никому и никогда.

Старик даже не догадывался, насколько он прав. Он говорил о лекарской славе, о больницах и об учёных обществах. А я знал, что именно так это и делается. Не громом с неба. Каплями наперстянки и столбцами чисел. Одним спасённым провиантским чиновником за другим, покуда их не станет столько, что история свернёт с колеи.

Барон отдал мне трубку сам, не дожидаясь напоминания, и пошёл спать, держась за перила, а я остался стоять у окна.

Империю, значит.

Что ж. Начнём с того, что не будем откладывать на завтра.

Следующим днём я невольно задумался о своём графике. За последние недели он закрутился в одно колесо, и оно крутилось так.