Страница 29 из 76
Хорошо, что удалось раздобыть эти очки для Сергея с его рубцом, не дающим веку закрыться, глаз без защиты просто высохнет и воспалится. Местные смотрят на эти зелёные стёкла как на диковинку, хотя их ещё в шестьдесят лет назад изобрёл английский оптик Джеймс Айскоу. Он-то наивно думал, что зелёный цвет исправляет зрение, а на деле получился отличный медицинский протез. Для чахоточных со светобоязнью или вот для таких раненых, как Сергей, — идеальный способ защитить открытую роговицу от пыли, ветра и солнца
Вечером Ртищева увезли на Литейную. Прямо в дом Бутурлиных. Так распорядился Сергей. Посчитал, что таков его долг. И я спорить не стал. Занимать место в Мариинской ему нет смысла.
Дарья Гавриловна, едва услыхав, кто таков и что за нога, распорядилась стелить во флигеле, где ранее спал Готье, приняла хромого поручика так, как принимала всех, кого касался Сергей, то есть вторым сыном.
За столом Ртищев сперва каменел и говорил по-уставному, а к чаю оттаял. Настя расспрашивала его про перевязки, деловито, с тетрадкой, и я в который раз подумал про то неподписанное письмо, так и лежавшее у меня неразгаданным, и отогнал эту мысль до лучших времён.
Про госпиталь Ртищев рассказывал скупо, как все военные про войну. А на одном месте я его остановил.
— Погодите. Лихорадочных, говорите, много лежало?
— Много, господин Салтыков, госпиталь ими полон. Болота же кругом. — Он пожал плечами. — Хину давали, как же без хины? Я принимал тот, что вы мне в дорогу дали. А вот остальные… Порошок бурый, горький, его все глотали от скуки… Только проку от него, скажу вам, было чуть. Кого трясло, того и трясло. Наши смеялись промеж собой, что водица, мол, а не хина. Она у нас и прозвание имела, по поставщику. Функов порошок.
Чашка моя стала на блюдце сама, я этого и не заметил.
— Как вы сказали?
— Функов порошок. — Ртищев поглядел на меня с недоумением. — Поставщик такой, сказывали, петербургский. А что?
А то, что в голове у меня со щелчком сошлись два конца, которые я полгода держал порознь.
Зимой, у щели в заборе, Ренар торговался с приказчиком про кору. С юга повезём, через Одессу, вполовину дешевле. И вполовину слабее, а на ярлыке про то писать не станут. Я тогда думал, что слушаю про обман аптечных лавок. Про склянки для чахоточных чиновниц и золотушных детей.
А они метили выше. Казённый подряд. Госпитали действующей армии.
Полудохлая южная кора, толчёная в бурый порошок, идёт в полковые аптеки по цене доброй перуанской.
И где-то в болотном гарнизоне полковой лекарь честно отвешивает её трясущемуся солдату. А доза не берёт, потому что в дозе половина силы. И солдат горит дальше.
Рота недосчитывается штыков. Лекарь недосчитывается выздоровевших. Казна платит сполна.
Империя воюет, тяжело, через силу. А эти люди кормятся от её лихорадки, аккуратно, с накладными. И прозвание «водица» так и останется солдатской шуткой, потому что проверить кору в госпитале некому.
Некому. Кроме одного человека во всей империи, умеющего отличить кору от трухи в четверть часа, огнём и кислой водой. И этим человеком был я.
Я сидел над остывшим чаем, и злость во мне устаивалась в решение, как устаивается муть в склянке, слоями, всё прозрачнее кверху.
Вот, значит, как оно стоит на самом деле.
Никакая это не аптекарская склока и не делёж хинного барыша между Гороховой и Литейной. Эти люди сложились в компанию и поставили её кормиться от войны, от солдатской лихорадки, от казённого рубля.
Ренар добывал. Красовский прикрывал именем. Функ торгует. Некто наверху считает прибыль и ждёт.
У них общее дело, общие деньги и общий стол. Поодиночке их не взять, это я понял ещё третьего дня у Лемке.
Одиночку сомнут. Лемке сомнут с его честной аптекой. Шамшева сомнут с его золотыми руками. Меня, положим, будут мять долго, я кусаюсь. Но и меня достанет.
Значит, довольно быть одиночкой.
Я перебрал в уме этот день, и он сам сложился в ответ.
Порознь всякого из нас можно смять, и сомнут, не поморщатся.
А вместе мы уже нынче умеем то, чего не умеет ни один торговый дом.
Они собрали свою компанию. Что ж.
Я соберу свою.
И я уже знаю, как действовать и кого в неё позвать!
Значит, быть войне. Сволочи травят наших же солдат своей разбавленной хинной корой. И я это так не оставлю.
У меня будет свой фронт. Наших бойцов я обманывать не дам!