Страница 28 из 76
И уже было приготовился сказать. И даже высказал начало фразы:
— Порфирий Данилыч, у меня к вам разговор…
Но он меня перебил.
— И у меня к вам разговор! — выпалил Шамшев разом, торопясь, и полез за пазуху. — Три недели ношу, чтоб его. Дозвольте, я первый, а то опять не решусь.
Он выудил лист, сложенный вчетверо, потёртый на сгибах, и сунул мне. Я развернул. Сверху крупно, с нажимом, стояло заглавие. «Проект механической мастерской для лекарского инструмента».
Я поднял глаза. Шамшев глядел в сторону и дёргал себя за бороду.
— Вы только не смейтесь, — буркнул он. — Я человек простой, проекты писать не учился… Мысль такая. Порознь мы с вами кто? Вы лекарь с руками, я механик с руками. Вы придумываете, чего никто не видал, я делаю, чего никто не умел. И оба кланяемся купцам за сталь да немцам за верстак. А ежели вместе? Мастерская при вашем отделении. Вы мне говорите, чего лекарской руке надобно, я делаю, тут же правим по живой работе, а не по чертежу. Инструмент пойдёт такой, какого ни в Туле, ни в Лондоне… — Он осёкся. — Ну. Смейтесь! Чего вы? Вижу же, что смешит вам моя идея.
Я молча достал из стола свой лист. Тоже сложенный, тоже с загнутыми углами, трёхдневной носки. И положил рядом с его проектом.
И там была та же идея, которую предложил мне он.
Шамшев прочёл заглавие. Поглядел на меня. Опять на лист.
И мы захохотали оба, разом, так, что у меня отозвался зарубцевавшийся бок, а из чистой палаты выглянул Штосс и укоризненно прикрыл дверь.
— Три недели носил! — Шамшев утирал глаза кулаком. — Ходил кругами, как кот у сметаны! Думаю, барин, поди, погнушается с мастеровым в долю…
— А я думал, вы упрётесь. Соперникам, мол, вперёд не сказывают.
— Так то соперникам! — Он враз посерьёзнел и сел. — А времена, гляжу, пошли не для соперников. Слыхал я про ваши дела, Михайло Алексеич. Будто врагов много собралось. У нас, у мастеровых, свои такие имеются, те же щи, только погуще. В одиночку нынче всякого сомнут. — Он хлопнул ладонью по обоим листам разом. — Стало быть, так. Инструмент мой, наука ваша, доход пополам, а спорить станем, как спорили, в том и сила. По рукам?
Торговались мы после этого ещё час, с удовольствием, по-настоящему.
Порфирий Данилыч стоял за то, чтобы верстак ставить у него на дворе, где горн и привычка. Я стоял за флигель, потому что инструмент правится по живой руке, а живые руки у меня в палатах.
Сошлись на флигеле. Шамшев тут же, не сходя с места, обмерил шагами угол при инструментальной и объявил, что свету мало и что окно он растешет сам, казённого ждать не станет.
Рука у него была жёсткая, в старых ожогах, и жала она искренне, до костей.
Так в один день у меня стало одним соперником меньше и одним делом больше.
Вторая партия саней пришла на Фоминой, отстав от первой на десять дней. Малая, семь подвод, всё долечивающиеся из дальних госпиталей.
Список мне поднёс Плетнёв, и на четвёртой строке я остановился.
Ртищев Антон Николаевич, поручик.
А я ведь ждал его в первом обозе! Ждал, высматривал среди сорока трёх и не нашёл, и в суете решил, что свезли в другое место. Оказалось, просто отстал. С его ногой не спешат.
Он сходил с подводы сам, опираясь на палку, и я издали прочёл его походку раньше лица. Правая нога короче, на вершок с лишним, ступает с переката, бедро не гнёт. Так ходят те, у кого кость срослась криво и навсегда.
— Господин Салтыков. — Он остановился передо мной и попытался стать ровно, по-строевому, и не смог, и разозлился на себя за это. — А я вас узнал. Мы с вами не виделись с тех пор, как вы при моей лихорадке сидели. Помните же?
— Помню. Сидел, Антон Николаевич. Пойдёмте, погляжу, что вам австрийцы с чехами наработали.
Ногу я разбирал долго, пальцами, шов за швом. И по рубцам её читалась вся дорога, как по строчкам.
Вот тут легла картечь и развалила мышцу до кости. Вот здесь стояла закрутка, след от неё до сих пор опоясывал бедро бледным кольцом, и по кольцу этому я видел, что затягивали грамотно и отпускали в срок. Вот шов чешского лекаря, кривой, торопливый и добротный.
А вот эти мелкие парные рубчики по краям я знал лучше всех прочих, потому что сам учил им Сергея на подушке. Перевязки. Считанные, чистые, через день.
— Кость срослась криво, тут уж не поправишь, — сказал я, закончив. — Хромота ваша навсегда, врать не стану. А теперь послушайте, что я вам скажу как лекарь. Ноги этой не должно было быть вовсе. С такой раной ногу теряют в первые же сутки, а с ногой часто и жизнь. Вашу вытащили трое. Чех зашил, Сергей вязал и перевязывал. И вы сами, потому что дали её вязать и не дали себя бросить.
Ртищев молчал, глядя на свою ногу. Потом поднял глаза.
— Мне бы… — Он кашлянул. Начал снова, по-другому, официально. — Господин Салтыков. Я перед вами в долгу, который заплатить нечем. Сергей Петрович вязал мою ногу по вашей науке, стало быть… — Он опять сбился, побагровел и закончил совсем не по-писаному, со злостью. — Тьфу, пропасть… Три недели речь сочинял, покуда ехал. Красиво выходило, по пунктам. А в глаза вам гляжу, и все пункты вон. Спасибо, лекарь. Вот и вся речь.
— И слава богу, что вся, — ответил я. — Я длинных не выношу. Будем считать, отчитались оба, и более к сему не ворочаемся.
— Одно скажите. — Ртищев глядел мимо меня, на палки у стены. — В строй мне с этой ногой, понятно, заказано. Отставка выйдет к лету. И куда я таков? Двадцать шесть лет, вся наука моя строевая, а строя мне больше не видать. В деревню, к тётке, наливки пить?
Я поглядел на него внимательно. Голова ясная, руки твёрдые, характер каменный, это я помнил ещё по октябрьской лихорадке, которую он переносил стоя. И перевязки свои в дороге он, по рассказу Сергея, под конец делал сам, левой рукой, глядя в потолок.
— Наливки подождут, — сказал я. — Есть у меня на ваш счёт одна мысль, Антон Николаевич. Дозрею, скажу. А покуда лечитесь и глядите вокруг. Мне скоро понадобятся люди, которым я верю.
Он поглядел на меня вопросительно, но расспрашивать не стал. Военная косточка. Сказано «дозрею», стало быть, жди приказа.
Мы засмеялись, и на смехе нас нашёл Сергей, приехавший к обозу. В зелёных очках, которые я не собирался ему отменять до июня.