Страница 18 из 76
Глава 5
Изменился Сергей не только внутренне. Это было заметно. Взгляд другой, манера речи иная.
Но куда заметнее был его шрам. Резаный, по всему лицу, прямо через глаз, но не затрагивая его.
Первым к брату поспел Николенька, и повис на нём так, что отдирали его вдвоём.
Дальше всё смешалось. Дарья Гавриловна плакала и смеялась разом, крестила сына и тут же ощупывала, целы ли рёбра. Барон стоял, держась за спинку кресла, и повторял одно слово, короткое, своё. Дворня набилась в двери, и Гришка гнал её и не гнал одновременно. Самовар потащили ставить заново.
Я стал в стороне и ждал своей очереди. Моя очередь в таких делах последняя. Сергей нашёл меня глазами поверх материнской головы.
— Михайло Алексеич.
— С возвращением, Сергей.
Больше мы ничего друг другу при всех не сказали. Остальное было не для передней.
За столом он рассказывал то, что можно рассказывать при матери. Про дорогу через пол-Европы. Про австрийские деревни с именами, об которые ломается язык. Про кашу из чужих котлов и про то, как полк угадывает погоду вернее всякого календаря. Рассказывал он складно, с шутками в нужных местах, и по этой складности я слышал, что рассказ собран заранее. Всё нужное уложено, всё лишнее оставлено там, откуда он ехал.
— А это у тебя откуда? — Николенька всё-таки дотянулся пальцем до рубца.
— Это? — Сергей повернул щёку к свече. — Француз был неаккуратен. Спешил очень.
— А ты его?
— А я с ним раззнакомился.
Стол засмеялся, и громче всех барон. Дарья Гавриловна перекрестилась. Настя не засмеялась. Она сидела через стол от брата и глядела на него так, как глядят на письмо, в котором недостаёт страницы.
А я глядел как лекарь. Иначе мой глаз не умеет.
Рубец шёл через бровь и верхнее веко, сверху вниз, розовый, ещё живой. Сабля прошла плашмя и вскользь, на палец левее, и рассказывать было бы уже некому. Глаз под рубцом уцелел, зрачок работал, взгляд стоял ровно.
И только веко смыкалось не до конца.
На волосок. На нитку. Когда Сергей смеялся и жмурился, левый глаз закрывался, а правый оставлял щёлку, и в щёлке этой блестело. Белок с краснотой у наружного угла. Слеза стояла в углу, не проливаясь. За чаем он трижды потёр этот глаз рукавом и ни разу этого не заметил.
Зато заметил я. И чай мой остыл.
Вечер был лучший в этом доме за год. Сын вернулся живой, самовар пили второй раз, Николенька сидел у брата на коленях. Испорти такой вечер, и тебе этого не забудут.
А я уже знал, что испорчу. Но позже.
Сергей поднялся сам, когда Дарья Гавриловна пошла распоряжаться постелью.
— Батюшка. Михайло Алексеич. — Он сказал это тихо, мимо стола. — На два слова. Без матушки.
В кабинете барон затворил дверь и встал у печи. Трубку он взял, а огня к ней так и не поднёс за весь разговор.
— Про баталию я вам писал, что расскажу при встрече. — Сергей вытянулся посреди кабинета, как на докладе. — Вот встреча. Только уговор. Матушке из этого ни слова, ей я всю жизнь буду рассказывать про кашу.
— Говори, — сказал барон.
И Сергей рассказал.
Про туман, который лёг с утра и в котором пропали и приказы, и полки. Про то, как высоты велели оставить и как после этого всё перестало иметь имена. Он говорил ровно, по-солдатски, тем же голосом, каким писал письмо, и только пальцы его всё время что-то делали. Крутили пуговицу. Оглаживали край стола.
— Ртищева я увидал, когда нас смяло. — Голос не изменился, а пальцы остановились. — Мы с ним с лета двух слов друг другу не сказали. Он подошёл и встал слева, плечо к плечу, молча. Я и спросить не успел. А потом был удар, которого я не видал. Я его и посейчас не видал, понимаете? Только Антон Николаевич уже лежит, и снег под ним чёрный.
Барон у печи не шевелился.
— Дальше вы знаете из письма. Кушак, палка, счёт вслух. — Сергей повернулся ко мне. — А чего в письме нет, то скажу теперь. Кушак не держал. Гнилой оказался, лопнул на второй закрутке. Я снимал ремень с убитого, Михайло Алексеич. С чужого мёртвого человека, не спросясь, и руки у меня делали это сами, покуда голова читала твои листки. Строчку за строчкой, как псалтырь. И счёт я вёл вслух, а сбившись, начинал сызнова, потому что соврать в счёте значило отнять у него ногу. Я в жизни так не молился, как я в тот день считал.
Он перевёл дух.
— На второй день он просил его бросить. Не стонал, просил разумно, с доводами, как за картами. Что я не дотащу, что двоим пропадать глупо. Я ему тогда сказал, что доводы его слабые и что у меня наставление, а в наставлении про «бросить» ничего не писано. Он засмеялся и больше не просил. А на третьи сутки нас довезли до лекаря, чех такой, усталый. Он размотал мою перевязку, поглядел и спросил, где я выучился. Я назвал твоё имя. Он записал его себе на манжету. Так и ходит, поди, с твоим именем на манжете.
В кабинете стало тихо, и я услышал, как стрельнули дрова в печи. Барон вздрогнул. Сергей нет.
— Я два месяца при его койке просидел, — закончил он. — И всё складывал одно к одному, покуда не сложил. Ты вылечил моего врага. Мой враг закрыл меня собой. Ты выучил мои руки, и мои руки вытащили его с того света. Выходит, мы с Антоном Ртищевым оба живы через тебя, Михайло. А тебя там и не было. Вот я приехал это сказать в глаза, потому что бумага такого не держит.
Он замолчал. Так и не сел. Барон у печи громко высморкался и отвернулся к окну, за которым не было видно ничего.
Благодарности я не выношу, я в ней вязну. Поэтому ответил я тем единственным способом, каким умею.
— Кровь какая была? Тёмная, ровная? Или светлая, толчками?
— Тёмная… — Сергей моргнул. — Ровная, ручьём.
— Ослаблял через сколько?
— Как писано. Считал до тысячи двухсот и отпускал на сотню.
— Рана чем крыта была всю дорогу?
— Твоей тряпицей, потом рубахами. Кипятили на ночёвках, я велел. Надо мной смеялись.
— Пусть смеются. — Я кивнул. — Слушай меня, Сергей. Я таких перевязок не всякий раз дождусь от лекарского ученика с двумя годами науки. Ты сделал всё верно, от первой закрутки до последней. Нога у Антона есть, потому что ты не соврал в счёте. Это я тебе говорю как лекарь.
Вот тут его и отпустило. Не от материнских слёз, не от отцовского молчания. Плечи опустились, и он впервые за вечер сел.
Дать бы ему теперь уйти спать. И я не дал.
— А теперь моя половина разговора. — Я взял со стола свечу. — Сядь к свету. Про рану свою ты в письме ничего толком и не написал. Но поглядеть нужно.