Страница 9 из 73
Бой закончился так же внезапно, как начался. Над дорогой висел густой пороховой дым. Кричали раненые, хрипели лошади, егеря добивали зарядку ружей дрожащими от напряжения руками. Были сдавшиеся. Но на кой-ляд они нам…
Потапыч стоял рядом, тяжело дыша. Корнет оставался у колеса, привалившись спиной к доскам, но старался, демонстрировал силу воли, приподнимался.
— Потапыч, нужно бы быстро упокоить тех сдавшихся. На кой-они нам? — сказал я.
Думал, что последует протест. Но старый солдат не был обременен идеями гуманизма. Такие как он, и я в этом не ошибся, более практично и цинично подходят к вопросу целесообразности. Нам пленные не нужны! А в памяти всплывало еще устойчивое понимание, что поляки на этой войне — звери похлеще французов.
Так что и рационально они не нужны, мы не регулярные части теперь, а словно окруженцы, куда нам проблемы такие? Ну и зачем вовсе брать в плен? Для чего? Кто к нам в конфедератке пришел, тому ее и на могильный крест повесить!
— Ваше благородие? Как прикажете? — спросил старик, но уже кивал егерям, чтобы те готовились.
Корнет уже был рядом, выбрался из-за баррикады.
— Алягер, ком алягер, — сказал корнет, при этом он смотрел на двух убитых наших товарищей, бывших в поле зрения, может еще и додумал о других, которые так же сегодня сложили головы. — Они майора добивали, они стреляли уже в тех, кто сдавался им! Я видел…
Наш офицер терялся. Он говорил тихо, словно бы чтобы никто еще его не слышал. Но приказ получен, точнее, одобрено рациональное предложение.
Потапыч только кивнул мне, потом подошел к пяти егерям, не говоря им ничего, хлопнул по плечам братушек, показывая направление. Еще двое бойцов поняли ранее по жестам и уже ждали других, выйдя за заграждение из телег, держа наготове ружья, направленные не стоящих уланов.
— На колени, курвы! — выкрикнул я, не понимая, почему их не поставили на четвереньки. — Руки вверх!
— Ты с чего тут командуешь? — удивился корнет. — Все… боле воли твоей нет, бой закончился.
Я пожал плечами. А Потапыч и сам уже командовал и ставил на колени ляхов. И делал это со злым, я бы сказал, что зловещим азартом.
— А вообще недурно, Белавин. Но более ты тут не… я офицер! Боле только мои приказы, — сказал он и вроде как рука корнета уже не так беспокоила. — Я ведь уже решил, что сию дорогу нам придётся уступить. Не можно идти по такому тракту, где целые полки неприятельские хаживают.
— Рано радуетесь. Выставить охранение! Собрать оружие и патроны! Раненых — в телеги! Еще есть чем заняться, срочно… — сказал я.
Слова вырвались раньше, чем я вспомнил о своём чине и статусе. Вокруг на несколько мгновений стало подозрительно тихо. Рядовой только что отдавал приказы в присутствии офицера, командовал казаками и половиной обоза.
Корнет посмотрел на меня, затем на солдат.
— Слышали Белавина? Исполнять!
Приказ повторять снова не пришлось. Но вот мне, пусть и тихо, но прилетело:
— Не сметь! — прошипел офицер. — Ты что выдумал себе, мужичье? Сейчас не время пороть тебя, но я найду… Я нынче, хоть бы и гусар, но твой офицер, иных нет. Запомни, а то быть тебе битым, Платон.
Хотелось… Ой как хотелось ответить. Но не стоило начинать полемику. Да и если уж по честности думать, то корнет молодой, но не трус, не дурак. И сабля его даже в крови, а я в пылу боя и не увидел, когда он за клинок хватался. Гляди, еще ума наберется… духа, решимости… Что-то много чего ему набираться нужно.
Но во мне говорила некоторая обида.
Вот как можно русскому офицеру, мне, капитану, ушедшему по ранению в отставку, да еще и в немалом возрасте, который и свою фирму имел, на которой «имел» подчиненных за нерадивость? Как мне? Легко подчиниться юнцу безусому? А чувствовать себя недочеловеком? Подлого сословия же я, не дворянин. А это словно бы брезгливость от «белой кости». А я знаю куда как больше, чем даже многие нынешние ученые, но куда мне засунуть свои знания и прокрутить там?
Не бездушное я существо, чтобы такие эмоции не переживать, не давить их внутри разумом.
Еще и этот адреналиновый откат, что колени подкашиваются и шум в голове вернулся с болью в лобной части…
Между тем, егеря двигались быстро и привычно. Раненые помогали тем, кому досталось сильнее. Один солдат снял с себя флягу и отдал пленному поляку, который зажимал ладонью пробитый бок. Потапыч хотел было возмутиться, но промолчал. А вот когда враг пил… Неожиданно нож впился ему в печень.
Других врагов, во все еще не рассеявшейся дымке, скрытых от глаз корнета телегами, добили штыками. Прислушался к себе. Нет, сожалений не было. Врага нужно убивать, а на войне действовать рационально, а не плодить себе проблем. И за спиной оставлять никого из тех, кто может выстрелить, нельзя. Да и я, нет мой реципиент, был убит ими. Такая вот моя месть случилась. Надеюсь, что не только в этом моя миссия в этом мире, времени.
А когда еще стал наблюдать за тем, как наших… Вон двое егерей подняли погибшего товарища и понесли к телеге. Были еще убитые, а кто получил новое, в добавок к имеющимся, ранение, и уже больше вероятности, что старуха с косой за ними внимательно наблюдает… Так что недосчитаемся с нашей медициной еще смертей. Но заниматься лечением всех и вся, осматривать, не было времени.
Казаки привели пленного офицера. Не усмотрели мы, оказалось, что не всех добили. Молодой поляк был бледен, одна штанина пропиталась кровью, и не только ею, но держался прямо, пусть и запах имел… Нет, нужно привыкать, а то от всего этого с ума сойти, какая вонь. На войне будущего ее тоже хватало, но все же меньше.
Корнет задал ему вопрос по-французски. Я разобрал, что именно. Прежний Платон знал на этом языке разве что команды, названия оружия и ругательства, услышанные от пленных и офицеров во время отступления. Я же немного говорил на французском. По крайней мере, на реконструкциях, отыгрывая русского офицера-егеря, общался на ломанном французском с интуристами, по странному для меня стечению обстоятельств, увлекающимися реконструкциями своего провала в Русской компании.
Поляк посмотрел на убитых, затем на баррикаду. Пленный нехотя ответил. Корнет выслушал его и повернулся к нам.
— Это был передовой разъезд. За ними идёт полк. Пока он стоит на бивуаке. Возможно, уже ближе, чем мы думаем, — говорил он, ища одобрения, наверное.
Над дорогой, но вдали, снова поднялась пыль. Или показалось?