Страница 10 из 73
Потапыч перекрестился. Корнет перестал улыбаться. Солдаты повернулись к нему. Уже подумали, что это снова по наши души, но все же пыль подняли улепетывающие уланы, четверть, не больше, их спаслось. Может еще оставались некоторое время за углом, но не решились они на новую атаку.
— Что делать-то будем, ваше благородие? — спросил вернувшийся со своего задания Потапыч.
Корнет бросил быстрый взгляд на меня. Замолчал, делая вид, что усердно думает. А может так и было.
Я мог предложить снова разбежаться по лесам. Мог попытаться спасти только тех, кто ещё способен быстро идти. После первого боя они даже не осудили бы такого решения.
Но тогда всё повторилось бы на следующей дороге. И на следующей. Разбитые солдаты, брошенные раненые, толпа вместо армии.
Нет.
— Сельчане и мещане, что с нами шли, уже в лесу, а мы? — размышлял вполне здраво корнет. — С дороги уходить. Но телеги оставлять, как раненых и погибших везти тогда?
Но тут его рука вновь стала болеть, что очевидно, как он чуть только ударился о телегу и тут же скрутился, приседая на корточки.
Выждали немного времени, пока офицер хоть как в себя не пришел и не выпрямился, при этом был заплаканный. Но не хныкал, держался. Слезам только не прикажешь.
— Ваше благородие, — сказал я корнету. — Снять с пленных оружие, трофейных лошадей навьючить, запрячь в телеги добрых, коней, часть телег оставить и уходить. Через тридцать минут полк будет здесь.
Корнет устало и болезненно усмехнулся.
— Вашбродь, там это… у ляхов нашли. Может выпьете, да полегчает? — участливо спросил Потапыч, передавая открытую бутылку офицеру.
Он отпил, закашлялся, часть жидкости брызнула из его рта. Послышался через множество других, аромат коньяка. Я даже сам слюну сглотнул. Но корнет бутылку не оставил. Второй его глоток был уже выверенным, жидкость пошла по офицерскому пищеводу, наверное, и согревая и убирая дрожь.
— Выражаю удовольствие, фельдегерь, — сказал он.
— Рад стараться, — лихо ответил Потапыч.
— Ты уже второй раз за день решаешь за меня, Белавин, — рассматривая бутылку в руке, говорил офицер.
— В первый раз вышло неплохо, ваше благородие, — попытался я сказать лихо, шутливо.
— Это я ещё решу. — Он опёрся здоровой рукой о телегу и поднялся. — Оружие собрать! Лошадей в упряжь! Через пять минут выступаем!
— Куда, ваше благородие? — спросил Потапыч.
— А вон… разумника и спросим, — усмехнулся корнет, начиная несколько хмелеть.
— К армии Багратиона, — ответил я раньше корнета. — Хватит отступать каждому по отдельности. По дороге соберём всех, кто отбился от своих, и приведём в строй.
«Или ты на кого сдашь командование?» — подумал я, подозревая и другие мотивы офицера.
Корнет медленно повернул ко мне голову.
— Смелый ты сегодня, Белавин. При ком ином… при офицере, за слова такие и плеткой полосну, так и знай.
— Головой приложило, ваше благородие, — вновь я решил перевести в шутку, в том числе предоставляя возможность и корнету сохранить лицо.
Несколько егерей усмехнулись. Даже Потапыч расправил седые усы.
Корнет посмотрел на дорогу, на поднимавшуюся пыль и махнул здоровой рукой.
— Слышали младшого? Идём к Багратиону. Всех отставших и способных держать оружие забираем с собой. Как там еще по дороге будет…
Солдаты молчали, но теперь в их лицах не было прежней обречённости.
Если уж мне выпало оказаться в этой войне, я пройду её вместе с ними.
Сегодня мне повезло: рядом оказался офицер, который сумел выслушать рядового. В следующий раз мог попасться другой. Тогда меня отправят чистить котлы или накажут за разговоры не по чину.
Чтобы защищать Россию не в одном случайном бою, мне требовалось право отдавать приказы. Офицерский чин, а вместе с ним — дворянство. Для сына солдата путь почти закрытый.
Почти.
Если я действительно хотел помочь России выстоять, придётся сделать невозможное возможным. Стать офицером, подняться выше и провести этих людей через всю войну.
Для начала требовалось пережить ближайшие полчаса.