Страница 72 из 73
— А мы-то всем обществом губу раскатали, думали, что рублей по пять, не меньше, наградных дадут за наши героические бои, — картинно вздохнул Ванька, умело поддерживая упадническое настроение фельдфебеля.
Собрание происходило возле туалета, ставшего, наряду с кострищем, центром притяжения и даже, судя по нашему разговору, принятия решений. Ну а что? Тут даже бревна положили, чтобы обозревать красивую панораму и не только во время посещения туалета. Дымка над Березиной, рыба гуляет. Так бы и достал удочку, да порыбачил. Но, увы…
— Эй, служивые! А ну, построение! — раздался вдруг из-за кустов зычный крик.
Голос был мне знаком. И звучал он… почти бодро. Именно «почти» — с той специфической, надрывной звонкостью, которая с головой выдает человека, изрядно перебравшего накануне. Такие люди наутро изо всех сил стараются казаться трезвее стеклышка и бодрее молодого жеребца, но фальшь в их интонациях звенит, как треснувший колокол.
— Это кого еще нелегкая принесла? — прокряхтел Потапыч. Он начал медленно разворачиваться на поваленном бревне, чтобы посмотреть, кто это там кидается приказами в спину. В этот момент старик выглядел настолько уставшим, что казалось — сейчас раздастся громкий, ржавый скрип его несмазанных суставов. — Так это же… — удивленно вытянул шею Ванька, но так и не договорил.
Я уже и сам узнал «бодрячка». Это был тот самый капитан, что давеча сидел с нашим корнетом на гауптвахте. А вот за его спиной разворачивалось зрелище куда более интересное. Там, вытаптывая сапогами изморозь, переминалось некое подобие строя — не меньше двух сотен бойцов. И судя по пестрой мешанине мундиров, собрали эту разношерстную братию с миру по нитке из самых разных подразделений.
Амуниция на прибывших сидела так расхристанно, что хороший офицер за подобное ношение формы вмиг выписал бы бойцу таких зуботычин, что зубы бы посыпались. И это даже в моей, будущей реальности, где к эстетике солдата относились куда с меньшим пиететом, чем в нынешнем, помешанном на выпушках и султанах девятнадцатом веке. Здесь же половина строя стояла без киверов, перепоясанная как попало, в перепачканных глиной панталонах.
— Штрафбат, — мелькнула мысль, и я, сам того не ожидая, произнес это слово вслух.
— Чего? — недовольно каркнул Потапыч, резко поворачиваясь в мою сторону, словно я ляпнул непристойность в церкви.
— Ничего. Мысли вслух, — только и нашелся я.
— А ну, егеря, и приданные вам чины! — гаркнул тем временем всё тот же капитан. — Привести себя в порядок! Расслабились тут на вольнице, понимаешь!
В ночи, когда мы передавали еду и спиртное нашему арестованному корнету, я этого капитана толком не разглядел. Хотя голос его запомнил: с хрипотцой, гнусавый, словно человек изрядно простудился на марше.
Но сейчас я его рассмотрел во всей красе. Это был долговязый тип. Особенно для нынешнего времени, где средний рост солдат не превышал метр шестьдесят с немногим лишним, этот со своим ростом в метр девяносто казался просто гигантом. Вернее, казался бы, не будь он таким до звона худым. Впрочем, судя по жилистой шее и широким плечам, мужик не чурался махать саблей и был крепок, как корабельный канат.
А вот лицо у него было примечательное. Из тех лиц, по которым сразу видно: клал этот человек с прибором на парадную шагистику и армейский политес. Черная залихватская челка падала на горящие, лихорадочные глаза. С таким блеском во взоре обычно либо кидаются в пьяную драку из-за косого взгляда, либо — голодные до женского общества — волочатся за барышнями, готовые на любые безумства и шалости.
Капитан спрыгнул с коня, бросив поводья какому-то замученному рядовому, и широким шагом подошел к нашему костру.
— Кто здесь старший унтер? — рявкнул он, окидывая взглядом нашу живописную группу.
— Фельдфебель Путятин, ваше высокоблагородие, — Потапыч вытянулся во фрунт, но без подобострастия, а с достоинством битого жизнью ветерана.
О, хоть фамилию Потапыча узнал!
Капитан оглядел Потапыча, потом Ваньку, мазнул взглядом по мне, на секунду задержавшись на моем слишком уж спокойном лице.
— Значит так, фельдфебель. Слушай мою команду. Антихристовы авангарды обошли нас с фланга. Прут по тракту, как свиньи на огород. Если мы их не тормознем у излучины реки, они и не войдут в Бобруйск. А пройдут у реки и обрушатся на наши арьергардные обозы, лазареты. Они еще далеко не ушли. Понял диспозицию?
— Понять нехитро, ваше высокоблагородие, — хмуро ответил Потапыч, кивнув на толпу за спиной офицера. — Силушкой-то мы их как тормозить будем? Этим вот… сбродом?
Капитан не оскорбился. Он лишь хищно оскалился, блеснув белыми зубами.
— Этим сбродом, фельдфебель, мы им кость в горло вставим. Француз идет, как на парад, думает, тут только пыль от наших сапог осталась. Ваша задача — занять лес по обе стороны тракта перед мостом. Вы — егеря. Ваше дело стрелять метко и прятаться как бесы. Мы с пехотой встанем прямо на дороге, у холма.
— Самоубийство, — тихо произнес я, прикинув рельеф местности и тактику рассыпного строя против плотных колонн.
Капитан резко развернулся ко мне.
— Как сказал, егерь? — с вызовом выкрикнул капитан.
— Сказал, что если мы просто встанем на дороге, они нас артиллерией сметут за пятнадцать минут, — я смотрел ему прямо в глаза, нарушая субординацию. — Дорога там сужается. Нужно не на самом тракте строиться, а завалить его деревьями перед мостом, создать воронку. Пехоту спрятать за завалом. А нас, егерей, рассадить не просто в лесу, а на склонах оврага. Пусть сначала увязнут, а мы их перекрестным огнем угостим.
Наступила звенящая тишина. Ванька присвистнул. Потапыч закрыл глаза, явно мысленно читая отходную по моей глупой душе, посмевшей учить тактике офицера. Но капитан неожиданно рассмеялся — коротко, лающим смехом.
— А ты борзый. Завал — это дело. Да оно не решит. По фронту верста, не меньше. И у меня боле полка, — капитан подбоченился, как гордец, а потом задумался… Сомнут… О том и думать забыть. Выстоим положенное время, да и пойдем. Авось, француз нерасторопный, так и биться с ним не придется. Нам поручено простоять четыре часа. Полчаса уже прошло. Так-то… Фельдфебель, бери своих людей, топоры и дуй к опушке леса у реки. У вас час времени. Выполнять!
К слову, мне капитан не то, чтобы понравился, он не девка, чтобы нравиться. Но слушает нижние чины, тем более такие, как Потапыч, который прошел с десяток компаний и выжил. Такое уважаю. Не тщеславие офицера делает таковым, а принятые решения.