Солдат Отечества. 1812

Глава 21

Бобруйск.

16 июля 1812 года.

Утро выдалось не просто зябким — оно вцепилось в кожу ледяными зубами, стоило лишь высунуть нос из-под импровизированного одеяла. Плотная шерстяная ткань исправно хранила тепло, но главным генератором уюта служило, конечно, прижавшееся ко мне женское тело. Покидать это укрытие не хотелось от слова «совсем». Куда приятнее было бы плюнуть на войну, обнять Аглаю покрепче и провалиться в сон, пока где-то там, за горизонтом, маршируют армии.

Вот только гул просыпающегося лагеря, лязг котелков и чье-то сиплое покашливание не оставляли шансов на отдых. Ну и нужда… До ветру сходить нужно. Даром что ли такой великолепный полевой туалет мастерили?

— Спи, можешь еще поспать, — шепнул я «сестренке», морщась и пытаясь аккуратно вытянуть левую руку из-под ее головы. Как и ожидалось, рука затекла насмерть. Я ее почти не чувствовал — эдакое чужое березовое полено, пришитое к плечу.

Тут же ощутил, словно бы множество маленьких иголок всадили в руку.

— Без тебя холодно, братец, — сонно пробормотала она, кутаясь в шерсть.

— Ничего, я мигом. Вот сейчас сбегаю к французам, потолкую с ними по-мужски. Попрошу, чтобы не беспокоили нас еще несколько часов и дали пару дней хорошенько выспаться. Надо и к Наполеону на прием сбегаю. Все ради тебя! И сразу вернусь греть свою сестрицу.

— Да… сходи куда там надо, да возвращайся, — совершенно серьезно, не открывая глаз, отозвалась Аглая. — А будешь у французов — стряси с них подушку на перине. А то рука у тебя дебелая, жесткая. Спать не сподручно.

Я замер на четвереньках, возвышаясь над девушкой, и посмотрел на нее с легким недоумением. Вроде бы стопроцентный сарказм, но сказано с такой обезоруживающей интонацией, будто она и впрямь верит, что я сейчас пойду в ставку к Наполеону отжимать пуховые подушки.

«Ладно, — подумал я. — Специфический юмор девятнадцатого века. Будем привыкать».

Выбравшись на свет божий, я поежился от сырости и зашагал к едва тлеющему кострищу. Там уже грели руки несколько наших егерей. Были и пехотинцы из других полков — те самые «потеряшки», чьи командиры либо сгинули в суматохе отступления Второй русской армии, либо просто не потрудились отправить вестовых, чтобы вернуть своих бойцов в строй.

Кого забрали в полки, те ушли. Но половина, если не больше, осталась. Ну и не тратя времени, Потапыч, Захар и другие, стали «обучать» новобранцев. Хотя те и так были опытными воинами в своей основе. И даже счастливы, что имеют шанс, ну если их не забрали в свои полки, остаться в егерях. Мол, мы с жиру бесимся. И кормежка будь здоров и вольница, не нужно постоянно строится и учить маневры…

Так себе отношение к егерской специфике. И харчуемся мы пока что из того, что сами и добыли.

Но… ни у кого не возникло желания дезертировать по этому поводу, что вдруг стали не нужными. Странно, если честно. Ладно все были бы полны полны праведного гнева, патриотичны до кончиков нестриженных грязных ногтей. Вот только, пусть и такие явления были, не только они двигали людьми. Я так и не понял, что же тогда.

По мне, да, многие могли бы и сбежать. И моральные поводы на то есть. Мы забыты, словно и не нужны, с нами несправедливо обошлись. Надежды на медные трубы и награждения не оправдались. И все равно…

А как крепостных ищут, если те бегут? Ну не вижу я, чтобы в этом времени было много порядка и отчетности.

А что я? Мог же отправится куда-нибудь, торговлю развить. Был же опыт, и своя фирма некогда была, торговал всяко-разным. Но… не могу. Вот не могу и все. Вопрос не только в патриотизме, хотя и это чувство мне знакомо. В людях, что мне прямо сейчас дороги.

В прошлой жизни я так быстро не сходился с людьми, не прикипал к ним. Но тут иное… я иной… Оставлю Потапыча, Аглаю, Ваньку и других… Буду поедом себя съедать, думать о неправильности поступка. Нет, я тут, на войне в том числе и ради себя, чтобы не забыть, что такое быть мужчиной и нести ответственность за тех, кто дорог.

— Сладко спалось-то? Выспался, герой? Дали поспать-то? — прищурился Ванька, спрашивая и вырывая меня из мыслей.

Голос его лучился таким ехидством, что им можно было намазывать хлеб. Вот же… весельчак. Но голос веселый, а глаза грустные, напряженные. Прячет свое волнение за юмором. Ну да не самая худшая психологическая защита.

— Ты на что это сейчас намекаешь, физиономия? — хмуро отозвался я, где-то подыгрывая Ивану. — Если на то, что я с Аглаей, так заруби на носу: сестрица она мне, и не более. А вот таким языкастым женихам, как ты, я уши откручиваю вмиг.

— А чем это я тебе уже не вышел? Может я со всей сурьезностью, — тут же сменил пластинку Ванька, прячась за привычной дурашливостью, которой наш весельчак обычно маскировал любую растерянность.

— Сватов присылай! — сказал я и усмехнулся, когда Ваня растерялся.

Вопрос-то очень серьезный со сватами. И брать девку, которая грела барина можно, тут не настолько уж категорично. Вот только принципиальность в данном случае можно проломить приданным. Одной красоты недостаточно, как говорят люди: «С красоты воду не пить». Так что предложением о сватах тут же пришла серьезность ситуации.

— Подумать нужно, — словно отмахнулся Ванька.

— Садись, Платон, — веско оборвал Потапыч. — Опосля о свадьбах судачить будете.

Старый фельдфебель явно не спал полночи. Его изрезанное морщинами лицо было мрачнее тучи, и вряд ли причиной тому служила банальная бессонница.

— Полки-то уходят, — глухо произнес он, глядя на сизый дымок. — Войско наше дальше катится. А мы тут сидим, как сычи на пепелище. Делать-то что? Раз за нас никто не порешал… — более чем резонно обозначил проблему старик.

Я благоразумно промолчал. Мысли, конечно, были. Самая очевидная — сняться с лагеря, пристроиться в хвост арьергарду уходящей армии и топать по их следам. Рано или поздно вышли бы к основным силам, а там, глядишь, и наш славный Пятый егерский полк сыскался бы, вместе с командиром Иваном Федоровичем Паскевичем. Но если это решение лежало на поверхности для меня, оно точно должно было первым прийти в седую голову Потапыча.

И раз мои товарищи молчат — значит, есть в этой эпохе какие-то суровые военные нюансы, которых я не учитываю. Лучше уж пожевать травинку и послушать, чем снова сесть в лужу со своим «попаданческим» недопониманием реалий.

— Харчей у нас еще предостаточно, чтобы безбедно и сыто дней десять продержаться, — рассуждал вслух Потапыч. — Ну, а потом что? Да и не может быть так в войсках наших, чтобы о нас просто забыли.