Солдат Отечества. 1812

Глава 14

Окрестности Бобруйска

14–15 июля 1812 года

Мы переночевали здесь. До этого казачки, разделившись на две группы, конно обшарили все окрестности, или почти все. Ещё я посылал и Ефима, чтобы он полазил по лесу, послушал его, посмотрел, нет ли тут где-нибудь рядом французов или представителей их союзников. Ну и на предмет какого зайца… Не выходил он у меня из головы, как только подступал голод.

Его умение бесшумно передвигаться по лесу и чутьё дикого зверя были бесценны. Он вернулся с сообщением о том, что всё чисто, ни души.

— На нашем берегу, так и никого нет. А на том видал… но то наши, по одежи другие, не как вы, но словно бы наши, — докладывал он.

— Держись нашего плутонга егерей, — сказал я.

Ей Богу, если бы эти люди польстились бы стать партизанским отрядом, то одним из ценнейших кадров был бы Ефим. Не отпустил бы парня, не нытьем, так катаньем, оставил бы при себе.

Но… Никто даже слушать не хочет, чтобы партизанить. Не понимают этого люди. И самого явления словно бы боятся. Как разбойники. Все, кто в лесу — лихие. Ну и как питаться, как избавляться от клещей… Понятно, что вытянуть, но у нас был больной с подозрением на результат укуса клещей. Еще и дикие животные, погодные ненастья…

Вот так посмотрю на этих людей. Да — богатыри, не мы. Вот только я еще большим уважением проникся к белорусским партизанам, которые все эти, мною перечисленные невзгоды, не считали причиной не уходить в леса и не трепать вражеские коммуникации во время Великой Отечественной войны.

Люди стремились быстрее присоединиться к армии, словно бы там сразу же маслом будет намазано. Но им так привычно. Кто они? Люди, с мышлением, что недалеко ушло от крестьянского, замкнутого на сельско-хозяйственных работ, ну немного еще на быте и на вере. За них все решают. И это считается правильным.

Нет, я не смогу окончательно влиться в это общество и быть таким вот фаталистом покорным. Пока присматриваюсь, не отсвечиваю… почти. Ведь еще приходится сильно сдерживаться, хотя моя самостоятельность уже рвется наружу.

— Ну, как тот кот Баюн, говори, Платон, что да как у тебя, интерес имеем обчеством, — сказал Потапыч, когда высокое — на самом деле, так и не очень — начальство соизволило уйти в сторону.

— Долго… — хотел было я увильнуть.

— А я и не тороплю, — настаивал Потапыч.

Что там рассказывать? Как по болотам ходили и Ванька чуть не утоп? Хотя сейчас и весело вспомнить, особенно в пересказе самого «почти утопленника».

— И тут я понял, как штаны ужо наполнены… — сказал Ванька и замер.

Шутка, такая себе, солдатская, плоская, читалась.

— Неужто тем штаны твои полны стали, что и в башке твоей? А до того в ином месте было, на котором сидишь? — Усач тоже веселился.

— Грязью! — показалось, что даже обиделся Ванька. — А не тем.

Мы могли позволить себе эту ночь передохнуть относительно спокойно, но всё равно, каждый шорох заставлял сердце сжиматься, а руку — тянуться к оружию. Напряжение висело в воздухе, не исчезая полностью, даже несмотря на относительную безопасность.

Мы переночевали здесь. Нет, не так. Местность была в целом заболоченная, и мы находились словно бы на полуострове, выход из которого был только через дремучий лес, густой и непролазный. Из-под ног поднималась едкая жижа, стоило чуть неосторожно ступить, а вековые ели сплетались над головой таким плотным шатром, что и солнечный луч с трудом пробивался к земле. Воздух здесь был тяжёлым, настоянным на запахах гнилых листьев и застоявшейся воды, а над головой вечно вился рой кровососущих насекомых.

Более того, на широком плёсе Березины, там, где река замедляла свой стремительный бег, мы увидели нечто вроде боевого корабля, с русским флагом, между прочим. Это была переделанная баржа, рубленые борта которой ощетинились парой небольших фальконетов, покрытых пожухлой краской.

На палубе маячили несколько матросов в видавших виды бушлатах, один из них, с трубкой в зубах, медленно вышагивал от носа к корме. Я знал, что во время Отечественной войны немало использовали в том числе и торговые речные суда, на которые кустарным образом ставили пушки и патрулировали реки, чтобы не давать возможность противнику чувствовать себя спокойно и переправляться без проблем. Присутствие этого судна было скромным, но красноречивым подтверждением того, что даже здесь, в глуши белорусских лесов, русское присутствие ощущалось, как заноза в боку у французов.

Между прочим, каждая переправа через реку, а французам придётся форсировать Березину — реку, которая во всём непростом бассейне и среди всех многочисленных рек белорусской земли обладает наиболее злым и быстрым течением, — представляла огромную опасность. Её воды не просто несли, а буквально волокли за собой всё, что осмеливалось попасть в их объятия. Течение было коварным, полным воронок и водоворотов, способных за секунды поглотить человека или лошадь.

Если заниматься форсированием по ночам или, что ещё хуже, не обращая внимания на речной флот, немало и человек потонет, и коней, и имущество. Порой это может достигать по результатам поражения в нескольких локальных сражениях. Река была не просто водной преградой, а смертоносным рубежом, отнимающим жизни и надежды.

Ночью наши офицеры пили. Вели себя как скоты оба, гоняли солдатиков, вплоть до того, что заставили ещё пойти ловить рыбу и приготовить им, барским благородиям.

— Быстро, холопы, к реке! — кричал поручик, размахивая опустевшей бутылкой, его лицо лоснилось от пота и алкоголя. — И побольше, да пожирнее! А то животы пустые от вашей паршивой рыбы!

— Не смей! — сказал мне Потапыч, когда я, наполнившись праведным гневом, сжав кулаки уже пошел на звук этого шабаша.

— Да как? — возмутился я.

— Что корнет наш, что этот барчук — они уйдут. Вот как придем к армии, так и уйдут. У нас свой полк, вот и все… А что, коли ты дашь в рыло ентое с кулака? — говорил крестный, стараясь увидеть во мне понимание.

Тщетно… хотелось очень сильно указать на место барчуку. Такое прозвище быстро приклееилось к поручику.

— Коли меня уважаешь, а еще и обчество… Ты столько сложностей сделаешь, что не выгребем.

Уважаю… и даже понимаю, что проблем будет много, что по-возможности, конечно, меня арестуют. Ну или сбегу и тогда я один в не своем мире, без людей, к которым стал привыкать и к которым уже проникся.

— Но если тебя, али кого из егерей так стращать начнут, я не сдержусь, — сказал я.