Страница 4 из 147
Яркий оранжевый свет ворвался в спальню и осветил полуторную кровать на серых невысоких ножках, разноцветное лоскутное одеяло и едва угадывающуюся под ним женскую фигуру. Бледное лицо девушки с заостренными чертами казалось маской. Настырный лучик скакнул на подушку, запутался в светло-русом ежике волос, высвободился, скользнул по песочно-бежевой коже высокого лба, успешно миновал аккуратные брови, скатился на переносицу и деликатно постучал по векам, напоминая, что уже утро и пора подниматься навстречу новому дню.
Девушка открыла глаза и равнодушно уставилась в потолок. Вставать не хотелось. Жить тоже. Прошлое сгорело дотла, и пепел унес холодный ветер фарасской ранней весны несколько недель назад. Будущее виделось унылым и серым. Карьера рухнула, брак развалился, дети.. Лишив права приближаться к детям, бывший муж нанес удар такой сокрушительной мощи, с каким не сравнились ни отставка, ни частичная утрата возможности передвигаться вместе взятые. Жизнь утратила смысл, только воля и природное упрямство поднимали девушку с постели и гнали на задний двор, в сарай, где отец держал свои тренажеры. Привычные выматывающие тренировки помогали забыть о бесцельности существования. Ежедневная рутина благотворно влияла на восстановление покалеченного тела, но не души. Вытоптанная тяжелыми сапогами лжи и предательства душа пребывала в глубокой коме, взирая на мир с тупым безразличием покойника. Периодически пробирающиеся в голову мысли о самоубийстве немедленно изгонялись с позором напоминанием, что Альберт сильно обрадуется, получив известие о смерти бывшей жены. А дети.. Образы сына и дочки заставляли держаться за жизнь надежней самых крепких канатов. Пусть сейчас нет возможности быть со своими детьми, но пока живы ее тело и мозг, теплится и надежда на воссоединение семьи.
Из приоткрытого окна донесся дразнящий аромат блинов из красной тыквы, политых кленовым сиропом. Хоть какая-то радость в пустой и бессмысленной жизни калеки. Только ради этого стоило выползти из своего логова. Девушка с явным усилием слезла с кровати, медленно оделась, стараясь не тревожить искалеченную голень, дотянулась до трости и выбралась в коридор. Еще пять шагов, вот и кухня, где как обычно хлопочет старая добрая Молли. Хохотушка Молли, даром, что мачеха, искренне переживала за каждого члена семьи, не делая различий между своими детьми, давно вылетевшими из родительского гнезда, и пасынками.
Круглолицая пышка средних лет в практичном зеленом переднике поверх лимонного платья обернулась на шум за своей спиной и широко улыбнулась входящей в кухню девушке:
— Элька, уже проснулась? Вот умница.. А, вот, я блинков напекла. Как ты любишь, из тыквы, и твой любимый травяной чай уже поспел.
— Садись, милая, сейчас покушаешь и пойдешь заниматься, – тряхнув фиолетовыми кудряшками, она протянула было руки, чтобы помочь хромой Эльке добраться до стола, накрытого салатовой скатертью, в центре которого соблазнительной башней возвышалась внушительная горка малиновых блинов, но вовремя опомнилась и лишь отодвинула стул, – отец только-только ушел проверить скотину. Как это вы с ним в коридоре не столкнулись?
Девушка молча доковыляла до стола, села, повесила резную трость на спинку стула, придвинула к себе предупредительно поданную кружку с травяным отваром, сделала первый глоток, не чувствуя вкуса, и потянулась за верхним блинчиком. Есть не хотелось совершенно, но расстраивать заботливую Молли не хотелось еще больше. Достаточно того, что ей и так приходится общаться с мрачной молчуньей, не смея ни единым словом, ни жестом пожалеть и приголубить несчастную падчерицу. Зачем надрывать сердце доброй мачехи еще и голодовкой.
«Элька слишком горда, слишком зациклена на своем увечье, чтобы ясно различать желание помочь и сочувствие близкого человека от унизительной жалости к слабакам и убогим. Не понимает, наша глупышка, что мы все желаем ей только добра», – как-то вечером жаловалась мужу добросердечная Молли, думая, что девушка ее не слышит.
«Все она понимает, дорогая, поверь мне, – утешал супругу Клаус, ветеран многих галактических войн, поглаживая длинные белые усы, – понимает и очень благодарна нам за терпение и гостеприимство, а больше всего за то, что не лезем в душу. Элькиному стержню можно только позавидовать. Столько несчастий на нее сразу свалилось, но она не топит свое горе на дне стакана, а методично избивает мешок с опилками, вымещая злость на весь мир. Всегда такой была. Сколько бы шишек не набивала, гоняя с приятелями по окрестностям базы и влипая в истории, никогда не приходила жаловаться. Всегда сама разбиралась со своими неприятностями и Гаррету не позволяла за себя заступаться. Ставлю пинту пива против твоих вязаных носков, что не далее как через два, максимум три месяца моя дочурка найдет себе работу и наладит личную жизнь».
Уж кем-кем, а убогой и слабачкой упрямую девицу назвать язык не поворачивался.
Покалеченная «адская кошка» каждое утро находила в себе силы подняться с постели, до седьмого пота выполнять рекомендованные врачами упражнения и совершать ставшие традиционными прогулки на свежем воздухе. Сперва до сарая, потом до ворот фермы, и вот уже пару дней она медленно плелась вокруг фермы, односложно отвечая на вопросы родных и знакомых о самочувствии. Упорство и железная воля меньше чем за месяц дали ощутимые результаты: хромота уменьшилась, походка стала увереннее, движения постепенно обретали былую ловкость, прежде мертвецки белая кожа под теплыми лучами майского солнышка медленно, но верно возвращала свой исконный песочно-бежевый оттенок. Взгляд некогда проницательных глаз цвета северного моря все еще пугал окружающих своей пустотой и равнодушием, но и в нем иногда проскакивали искорки заинтересованности при виде проносящегося мимо флаера. Клаус не сомневался, что через несколько дней его «малышка» попросит одолжить «летуна» покататься, и он, поворчав для порядка, конечно же даст. Уж что-то, а страсть к полетам из этой упрямицы никакими невзгодами не искоренить.
Молли налила в блюдечко еще кленового сиропа, поставила перед девушкой, тщательно пережевывающей блин, и как бы невзначай сказала: