Есения

Сперва думаю опять не отвечать. Потому что, если честно, абсолютно не хочется. Однако в последний момент всё же принимаю вызов. Мало ли, что дома могло случиться.

— О да неужели! — раздаётся в динамике недовольный голос матери. — Ты какого хера не отвечаешь на мои звонки третий день подряд? — наезжает с ходу.

— Работала.

Так же без приветствия поясняю причину игнора.

— Ночью тоже, что ли, работаешь? — язвит она.

— Что ты хотела? — вздыхаю устало.

— Ты хоть бы спросила, как нам с отцом живётся! Свинья неблагодарная. Мы её вырастили, выкормили! — заводит по традиции всю ту же шарманку.

— Кормил меня кто угодно, но не вы, — вырывается из моего рта непроизвольно.

Ну потому что правда. Если бы не школа, соседи и Мироновы, я бы в подростковое время не выжила просто.

— Нет ты слышишь, какая дрянь? — видимо, отцу жалуется.

— Быстрее говори, что хотела. Мне надо собираться на работу, — тороплю, пытаясь сохранить терпение.

— Деньги нужны.

Усмехнувшись, поджимаю губы.

Ну кто бы сомневался. Ничего другого услышать не ожидала.

— Я переводила на той неделе, — напоминаю сухо.

— Так за коммуналку уплочено, милочка. Свет, газ. А жрать нам что, не подскажешь? В холодильнике вон мышь повесилась!

Потираю висок.

Про коммуналку, конечно же, врёт. Они её уже несколько лет не оплачивают. С чего бы вдруг что-то поменялось? Не верю.

— Имей совесть, в Москве живёшь зарабатываешь. С мажорами вон таскаешься. Бабло у тебя водится явно. На каких машинах вон в Загадаево тебя, потаскуху, привозят.

— Не смей так говорить про меня! Ни с кем я не таскаюсь!

— Да уж видали, ага. А строила себя, мол, не такая… — произносит она с издёвкой. — Ты там хоть предохраняйся, дура.

— Хватит!

— Мать послушай. А то будешь потом с пузом и на хер никому не нужная!

— Всё давай, мне пора, — ощущая прилив злости, скорее заканчиваю этот неприятный разговор, иначе просто взорвусь.

— Бабки переведи, дрянь, — пьяно орёт папаша прежде, чем я сбрасываю.

Молча смотрю на потухший дисплей и стискиваю челюсти, изо всех сил пытаясь не заплакать.

Этих людей я давно уже перестала считать близкими и дорогими сердцу, но почему-то оно всё ещё очень болит, когда я слышу в свой адрес все те гадости, которые они озвучивают...

От помощи Сухорукова Оля категорически отказывается. Как выясняется позже, в то утро у них с Богданом состоялся серьёзный разговор. Как сказал мне сам парень, Миронова в очередной раз дала ему жёсткий от ворот поворот, что для меня в общем-то неудивительно и вполне закономерно, поскольку согласно решению родителей, жениться в ближайшее время Богдан должен на другой.

Короче говоря, эти двое, к моему глубочайшему сожалению, снова перестают общаться. Однако не взирая на сей факт, решение по трансферу травмированной Мироновой до университета и обратно мы с Сухоруковым всё-таки находим. На протяжении всего гипсового периода доставлять Олю до МГУ Богдан обязывает человека, имеющего самое прямое отношение к возникшей ситуации.

Разумовскому, вне зависимости от его планов, приходится на протяжении двух недель подстраиваться под Мироныча: приезжать за ней утром и отвозить к универу, а также забирать её оттуда вечером.

Вполне себе справедливое наказание, как я считаю. Хотя этого точно недостаточно для того, чтобы он мог искупить свою вину перед ней!

— Сень, может мы всё же подкинем тебя до работы? — в один из таких дней спрашивает подруга, опустив стекло.

Разумовский в этот момент шарится под капотом. Доливает какую-то супер важную жидкость, без которой дорогому мерседесу ехать никак нельзя. Сломается.

— Я своим ходом прекрасно доберусь, — отвечаю Оле, бодро шагая по тротуару. — На автобусе.

— Дождь идёт.

— У меня есть зонт, — раскрываю его на ходу.

— Но ты ведь опаздываешь, Сень…

— Я успею, Оль, не переживай, — подмигиваю ей и ускоряюсь.

Успею ли?

С моей стороны заявление довольно опрометчивое, поскольку времени в обрез, но других вариантов я не рассматриваю. Садиться в машину Разумовского я не хочу. Всё ведь опять вернулось на круги своя. Мы с ним после того вечера, как бы это сказать… Тупо игнорируем друг друга.

Странно?

Да нет…

Думаю, Эмиль, ввиду тогдашнего своего состояния, и не помнит подробностей того, что происходило в его квартире.

Оно и слава богу. Вполне себе достаточно, что всё в деталях помню я.

Брысь, дурные мысли брысь!

Увеличиваю громкость в наушниках и быстрым шагом добираюсь до остановки.

За то время пока иду, мать набирает меня с разных номеров, по меньшей мере, раз десять, наверное. Упрямо пытается дозвониться-дописаться, а я уже тупо не отвечаю даже. После прозвучавших в мой адрес оскорблений, подумала и решила, что не хочу больше созваниваться с родителями.

Наивная вера в невозможное привела к той ситуации, которая есть. Сперва я была искренне рада, что мать проявила инициативу и стала со мной общаться, но увы, уже совсем скоро стало предельно ясно: родителям от меня всегда нужно лишь одно — деньги на очередную бутылку.

Сколько вранья я слышала, ой! То пришли нам на лекарства, то на коммуналку, то на еду. А потом Мухоморыч видит их пьяными. Ну короче…

Хватит! Всему есть предел.

Убираю телефон в карман и, уставившись на своё отражение, терпеливо жду, когда водитель откроет двери автобуса.

Как-то так удачно получается, что захожу я в салон одной из первых. Удаётся занять хорошее местечко у окна, в стекло которого я упираюсь лбом.

Люблю вот так сидеть и наблюдать за жителями и гостями столицы. По ту сторону идёт дождь, однако утренняя Москва не обращает внимания на непогоду совсем. Вот по тротуару бежит девушка-спортсменка, одетая в ярко-синий костюм. Вот пожилая женщина поднимает на руки своего пекинеса, а вот молодая мамаша буквально насильно тащит за рюкзак сына-школьника, устроившего ей по дороге знатную истерику.

На перекрёстке, повинуясь сигналу светофора, автобус замедляет ход и в поле зрения вдруг попадает Шкуролюб, сидящий за рулём своего лощёного чёрного мерседеса.

Та блин!

Кое-кто сверху издевается надо мной, похоже.

Я так активно драпала от подъезда, дабы не пересечься с Разумовским случайным взглядом, и вот теперь, пожалуйста. Как назло, его машина прямо возле моего автобуса. Ещё и поворачивается он внезапно. Не успеваю сдёрнуть со своего места. Поздно.

Тук-тук-тук: