Есения

Глава 12 

Есения

Шубу я аккуратненько раскладываю и поджигаю прямо во дворе.

Зрелище красивое и захватывающее.

Такое невероятное удовлетворение от своей выходки испытываю, что невозможно передать никакими словами!

Аминь.

Убедившись в том, что она горит, спокойная и чертовски довольная собой, возвращаюсь в дом, прохожу в помпезный обеденный зал, но едва минуя арку, становлюсь невольным свидетелем приватного разговора моей подруги с богатыми змеюками, весь вечер строившими нам козьи морды.

— Мир не крутится вокруг вашего Богдана, — говорит Миронова. — Я здесь лишь потому что он очень просил меня об этом.

— Лгунья! Это просто смешно! Я собственными глазами видела, как ты висла на нём там, у лестницы! — обвинительным тоном вещает расфуфыренная на максимум барби Сухорукова.

— Тебе стоит проверить зрение, — советует Оля.

— Да как ты смеешь! — стукнув кулаком по столу, истерично вопит сестра Разумовского.

— Это твой жених проявил инициативу, так что все вопросы к нему.

— Нет, тёть Тань, ну какая она борзая! — блондинка ищет защиту в лице матери Богдана.

Ясное дело, они с ней заодно. Голубая кровь, подходящая партия для сыночка и всё такое прочее.

— Спокойно, Эля. Держи себя в руках.

— Я сейчас ей морду расцарапаю!

— Не успеешь, вобла сушёная, — вмешиваясь, подхожу к стулу Разумовской, кладу ладони ей на плечи и наклоняюсь к её уху. — Только рыпнись, жертва пергидроля, и я тебе все твои волосяо повыдёргиваю, — предупреждаю, открыто угрожая. — Андэрстэнд? — интересуюсь, заботливо поправляя идеально уложенную переднюю прядку.

— Девушки, давайте сбавим градус, — рекомендует мамаша Богдана. — Вы ведь всё-таки представители прекрасной половины человечества.

— Мы да, вы нет, — выпрямившись, ударяю по спинке стула и богатая белобрысая ссыкуха, от неожиданности вскривнув, вздрагивает.

Медленным шагом обхожу длиннющий стол, заставленный едой, и занимаю место рядом с Мироновой.

Оля тут же ищет мою руку под столом и стискивает её дрожащими пальцами.

Видимо, серьёзно разнервничалась из-за этих дур. Неизвестно, каких гадостей эти стервы ей тут успели наговорить в моё отсутствие.

Ну ничего, сейчас я им устрою!

— Так-то вы, конечно, правы, тёть Тань, — смотрю на мамашу Сухорукова, наблюдающую за нами. — Зачем опускаться до драки? Это ж крайняя мера. Язык для чего тебе дан, Разумовская? — поворачиваюсь к ней. — Не только же для того, чтобы… — демонстрирую неприличный защёчный жест и краем глаза вижу, как стремительно краснеет моя подруга.

— Заткнись! — шипит перекошенная от злости Эля, глубоко оскорблённая моим комментарием.

Громко хохочу и отправляю в гастрономическое турне симпатичную канапешку с чёрной икрой.

Говорят, перед смертью не надышишься, но поесть-то можно, да? Когда ещё представится возможность попробовать столь шикарные закуски? Скорее всего, никогда.

— А вот и мы! — в зале сперва появляется хозяин дома, а следом и все остальные. — Не скучали тут без нас? — улыбается отец Богдана.

— Вообще нет! — уверяю я. — Пудрили носики и мило щебетали о своём, о девичьем, — подмигиваю ему.

— Кхм, — Оля тянется к стакану с водой, а я перевожу взгляд на шкуролюба.

Судя по всему, более-менее пришёл в себя после полученной в ходе нашей беседы травмы.

Садится за стол с невозмутимым, надменным покерфейсом. В мою сторону намеренно даже не смотрит.

А придётся по-любому. Чуть позже.

— Нонна, можно подавать, — обращается мать Богдана к помощнице.

— Татьяна-Татьяна… Крепостное право отменили в восемьсот шестьдесят первом, — осуждающе качает головой дед Мухомор.

— Прислуга получает за свою работу деньги, — цедит та в ответ.

— Шоколадный фондан. Чизкейк «Нью-Йорк». Тирамиссу. Вишнёвый штрудель, — официант выставляет перед нами красивые и соблазнительно пахнущие десерты.

Ассортимент нашей кофейни отдыхает.

— Ох ё! — дед Корней, по ходу, обжигает губы горячим чаем и, резко дёрнувшись, неуклюже выпускает чашку из пальцев.

Ба-бах!

Она падает на мраморный пол и разлетается на мелкие осколки.

Выражение лица матери Богдана, схватившейся в это мгновение за сердце, заслуживает того, чтобы его запечатлели на память.

Эх, жаль, сфоткать не успеваю.

— Тьфу ты, руки-крюки! — ругает себя Степаныч.

— Вы не ошпарились? Я сейчас всё уберу, не волнуйтесь, — ему на помощь бросается та самая помощница Нонна, которая весь вечер выполняет прихоти хозяйки.

— Можно поаккуратнее с посудой? — недовольно-агрессивно возмущается та.

— Ма, да он же не специально, так вышло, — заступается за деда Богдан и в такие моменты я мысленно добавляю ему плюс очков.

— Мейсенский фарфор, между прочим, — чеканит его мать с придыханием, с каждой минутой всё больше теряя терпение.

— Ну а на фига ты выпендривалась? — подключается к обсуждению случившегося её муж. — Стоял за стеклом десяток лет и пусть бы стоял дальше.

— Сергей Владимирович, простите, — в зал забегает мужчина, одетый в черный деловой костюм.

— Да.

Я начинаю активнее жевать тирамису. Тут же тянусь за фонданом. Ставлю его перед собой.

Чует моё сердце, пора мне значительно ускориться.

— Там это, пожар, — докладывает охранник Сухорукову-старшему.

— Что? — переспрашивает глава семьи, нахмурившись. — Какой ещё пожар, Борь?

Ой-ой.

Накатившее волнение разрядом тока прошибает тело.

— Поджог, похоже. Руслана за огнетушителем отправил. Взглянете? Прям у вас под окнами.

Отец Богдана поднимается со стула и спешит подойти к стеклянному витражу. Туда же сразу отправляются его жена, сын и Галдин.

Оля внимательно смотрит на меня, а я невозмутимо накалываю кусочек фондана на вилку.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Разумовским, к которому запоздало, но всё же приходит осознание того, что происходит.

Он бледнеет.

Белее мела становится.

На точёных скулах ещё сильнее проступают желваки.

— Ты совсем без тормозов? — прищуриваясь, цедит сквозь плотно стиснутые клацающие от гнева зубы, и я понимаю, что до апокалипсиса остаются буквально считанные секунды.

Три.

Два.

Один.

— Блин, какая досада! Так и не успела как следует распробовать фондан…

Резко бросив вилку, вскакиваю с места одновременно с ним.