Есения

— Где я его щас искать буду? Куда засуну её с таким описанием вашим?

— Не знаю. Уж озадачьтесь, это ваш ребёнок и плоды вашего воспитания. Проблемы Есении — исключительно ваше упущение. Всё идёт из семьи.

— Ой, вот только не надо мне втирать про воспитание, Ленок, — усмехнувшись, прищуривается мать, делая несколько шагов ей навстречу. — Своих спиногрызов у тебя нет, насколько знаю, так что не лечи меня, это первое. А второе, — она делает паузу и, икнув, продолжает, — всё идёт из семьи, ага. Помню я твоего брата неблагополучного, зажмурившегося в шестнадцатилетнем возрасте. Так что, как там было у Горького, товарищи педагоги, — разворачивается к аудитории и делает кривой реверанс, — «А судьи хто?» Моралисты вы хреновы, — плюётся в их сторону.

— Это у Грибоедова, — пищит русичка, пока все присутствующие не моргая таращатся на Елену Моисеевну.

После монолога, озвученного моей матерью, в классе становится слишком тихо, и эта отвратительная густая звенящая тишина давит так сильно, что нестерпимо как можно скорее хочется покинуть помещение, в котором, кажется, разом закончился весь воздух.

Дубовская теряет дар речи.

Сперва её лицо становится бледным и бесцветным как белый лист бумаги.

Потом на щеках начинают расцветать яркие алые пятна.

— А через дуру мою недалёкую ты мне, по ходу, мстишь за Петьку Трофимова, — рассуждает мать вслух. — Точно-точно. Чё, до сих пор простить не можешь ухажёра? Ну извини, Ленок, шо звёзды тогда в десятом классе сошлись не на тебе, — театрально разводит руками.

Проходит секунда. Две. Три. После чего Дубовская, стиснув до скрежета зубы, указывает дрожащей рукой на дверь.

— Вон. Пошли. Отсюда, — глядя в пустоту, произносит ледяным тоном. — Выдайте им личное дело, Нина Андреевна и пусть они немедленно покинут стены нашего учебного заведения.

— Сейчас всё сделаем.

Директрису трясёт от ярости и злости, а матушку это её пограничное состояние лишь веселит. Она начинает громко и истерично смеяться и мне приходится приложить немало усилий, чтобы увести её прочь из кабинета.