Страница 4 из 69
Глава 4. Вера
Глава 4. Вера
Глава 4. Вера
Дом Максима я помнила слишком хорошо.
Слишком большой. Слишком дорогой. Слишком идеальный. Такой дом не покупают — его демонстративно предъявляют миру, как белоснежную улыбку после виниров: смотрите, как у меня все безупречно. Огромные окна, темное дерево, камень, металл, свет, который падает так правильно, будто его здесь утверждал специальный комитет по эстетике богатых людей.
И все же это был дом, где я когда-то жила.
Где Соня сделала первые шаги, цепляясь за журнальный столик за двести тысяч, а я тогда орала не потому, что она могла упасть, а потому, что Максим, идиот, выбрал столик с острыми углами.
Где Миша впервые назвал его не «папа», а «па», и Максим потом два часа ходил такой довольный, будто его избрали президентом вселенной.
Где я много смеялась. И слишком много плакала.
— Мама, у папы пахнет как в дорогом магазине, — шепнула Соня, пока Коля заносил наши сумки.
— Это потому что он сам как дорогой магазин, — буркнула я. — Много блестящего, все трогать страшно, и все равно потом счет огромный.
Миша фыркнул.
Максим, разумеется, услышал.
— Я польщен, — сухо сказал он, даже не оборачиваясь.
— Не переживай. Это был не комплимент.
— У тебя странная система комплиментов, Вера.
— Зато стабильная.
Он остановился посреди холла, повернулся к детям и вдруг совершенно другим голосом — мягким, спокойным, теплым — сказал:
— Так. Правила на ближайшие дни. Без спроса никому не открывать. На улицу одним не выходить. Если что-то нужно — говорите мне, Коле или Лидии Павловне. Ясно?
Миша сразу посерьезнел и кивнул.
Соня подняла руку, как на уроке.
— А в бассейн можно?
Максим прикрыл глаза.
— Соня.
— Я просто уточняю. Вдруг нас хотят украсть, а я мокрая. Это неудобно.
Я невольно прыснула.
Максим медленно выдохнул, будто призывал всех своих внутренних ангелов не психовать.
— В бассейн пока нельзя.
— Жестокий режим, — вздохнула дочь.
— Вся в мать, — пробормотал он.
— Это сейчас был упрек или диагноз?
— Констатация бедствия.
Мы прожгли друг друга взглядами, а потом Соня, не чувствуя масштаба трагедии, радостно унеслась в сторону лестницы.
— Я первая выберу комнату!
— У тебя уже есть комната, — одновременно сказали мы с Максимом.
И одновременно замолчали.
Потому что да. У детей здесь по-прежнему были комнаты. Не гостевые. Не временные. Их. С игрушками, книжками, одеждой, даже с дурацким ночником в виде луны, который Соня когда-то боялась выключать.
Я сглотнула.
Максим заметил. Конечно, заметил.
— Ничего не менялось, — тихо сказал он.
— Я вижу.
— Для них — нет.
Я подняла на него взгляд.
И вот тут, как назло, снова случилось это. То самое. Когда он смотрит без насмешки, без холода, без своей фирменной брони — и я перестаю понимать, как мне его ненавидеть дальше.
— Мам! — донеслось сверху. — Папа! Тут мой единорог на месте!
— Поздравляю, — крикнула я. — Национальная трагедия отменяется!
— Он не единорог, а пегас! — прилетело в ответ от Сони.
— Тем более, — сказала я и потерла переносицу.
Я устала.
Так устала, что даже злиться уже получалось как-то вяло, по остаточному принципу.
Максим заметил и это тоже.
— Ты бледная.
— А ты навязчивый.
— Иди ляг.
— Не указывай мне.
— Вера.
— Максим.
— Я сейчас сам тебя отнесу.
— Только попробуй.
Он чуть склонил голову. Очень нехорошо склонил. Так он смотрел, когда собирался сделать что-то вопиюще мужское, бесцеремонное и, как назло, эффективное.
— Ты же понимаешь, что я не шучу?
— А ты понимаешь, что я тоже не декоративная подушка, которую можно молча переложить с кресла на диван?
Он шагнул ко мне.
Я шагнула назад.
Уперлась поясницей в консольный столик.
— Отлично, — сказала я. — Меня загнали в угол. Очень символично. Психотерапевт бы прослезился.
— Я просто хочу, чтобы ты поспала.
— А я просто хочу, чтобы моя жизнь хотя бы сутки не напоминала сериал, написанный женщиной с недолюбленным сердцем и тяжелым ПМС!
Он застыл.
Потом вдруг рассмеялся. Коротко. Глухо. По-настоящему.
— Господи, как же я скучал по тебе.
У меня даже дыхание сбилось.
Нельзя.
Нельзя было говорить такие вещи вот так просто, как будто между нами не лежат три года злости, гордости и разбитых внутренностей.
Я вскинула подбородок.
— Скучал по кому? По мне или по удобному человеку, который понимал тебя с полувзгляда?
Его смех погас.
— Не начинай.
— Ты сам начал.
Он поставил ладони по обе стороны от меня на столик, снова отрезая пути к отступлению.
Да что ж за день такой — все время быть прижатой к мебели этим человеком.
— Хорошо, — тихо сказал он. — По тебе. Именно по тебе. По той, которая орет на меня из-за кружек. По той, которая не умеет молчать, когда ей больно. По той, которая смеется так, будто весь мир можно пережить. По тебе, Вера.
Я перестала дышать.
Честно. Натурально.
Потому что когда мужчина, которого ты все еще любишь, вдруг начинает говорить правду — это страшнее любой угрозы.
Из-за лестницы высунулась голова Миши.
— Я, конечно, извиняюсь, — сказал он голосом маленького нотариуса, — но Соня спрашивает, вы опять не договорились или уже почти целуетесь?
Я закрыла глаза.
Максим уткнулся лбом мне в плечо и беззвучно засмеялся.
— Это не дети, — простонала я. — Это кара небесная.
— Наши дети, — напомнил он.
И, черт бы его побрал, от этого «наши» у меня снова все перевернулось внутри.
---