Страница 2 из 69
Глава 2. Максим
Глава 2. Максим
Глава 2. Максим
Если ад существует, то у него лицо бывшей жены, когда она напугана и все равно пытается спорить.
Я слышал, как Вера уводит детей в комнату, пока сам подошел к двери и глянул в камеру.
Курьер.
Обычный парень в синей куртке. Коробка в руках. Шапка набекрень. Вид усталый, как у человека, который весь день возит чужие суши и чужие проблемы.
Но расслабляться я не спешил.
Открыл дверь ровно настолько, насколько было нужно.
— Доставка, — сказал парень. — Вера Ланская?
— Что за доставка?
— Без понятия, — пожал он плечами. — Мне выдали, я привез.
Коробка была небольшая. Без логотипа. Без адреса отправителя.
Я взял ее, расписался чужой ручкой на его экране и захлопнул дверь раньше, чем он успел пожелать хорошего вечера.
Вера уже стояла в коридоре. Бледная. Злая. Красивая до неприличия.
— Что там?
— Пока не знаю.
— Тогда открой.
— Нет.
— Максим!
— Нет, Вера.
— Ты не можешь просто держать коробку с видом героя плохого триллера и ждать, пока я поседею!
— Могу. И именно это сейчас и делаю.
Она всплеснула руками.
— Боже, как же ты бесишь. Даже в кризисной ситуации ты умудряешься выглядеть, как человек, у которого все по графику.
— А ты умудряешься кричать так, будто это официальный способ обезвредить угрозу.
— Потому что нормальные люди разговаривают! Ртом! Словами! А не этими твоими загадочными «пока без деталей»!
Я смотрел на нее и понимал, что если сейчас не поцелую эту невозможную женщину, то, возможно, действительно взорвусь. Но вместо этого отнес коробку на кухню.
Аккуратно поставил на стол.
Вера встала напротив, сложив руки на груди. Любимая защитная поза. Маленькая крепость из злости, иронии и упрямства.
— Открывай, — повторила она.
— Отойди.
— Нет.
— Вера.
— Даже не мечтай командовать мной в моем доме.
Я поднял на нее взгляд.
— Ты правда хочешь сейчас мериться характерами?
— Я хочу понимать, что происходит!
— А я хочу, чтобы тебя и детей не задело чужим дерьмом.
Последнюю фразу я сказал жестче, чем собирался. Она моргнула. Облизнула губы. На секунду отвела глаза.
Потом тихо сказала:
— Я не из стекла, Максим.
Вот именно это и было хуже всего.
Она не из стекла. Она из стали, огня и упрямства. Но почему-то именно такие ломаются больнее всех.
Я вскрыл коробку ножом.
Внутри была детская балетная туфелька.
Маленькая. Розовая.
Соня такого размера.
Под туфелькой лежала записка.
Вера побелела так быстро, будто из нее разом ушла вся кровь.
Я взял бумагу и прочитал.
«Сначала отнимают взрослых. Потом детей.»
На кухне стало так тихо, что я услышал, как в детской смеется Соня.
Меня накрыло холодом. Чистым, ледяным, убийственно трезвым. Тем самым состоянием, в котором я умел принимать решения, от которых потом дрожали другие.
Вера схватилась за стол.
— Это что…
— Это значит, что ты сегодня собираешь вещи.
— Нет.
Я медленно поднял на нее взгляд.
— Вера, не беси меня сейчас.
— Я никуда не поеду только потому, что кто-то решил устроить дешевый спектакль.
— Это не спектакль.
— А что? Попытка меня запугать? Отлично. Я напугана. Можно дальше жить по плану?
— Нет.
Она шагнула ко мне, и ее глаза полыхнули таким бешенством, что я почти улыбнулся бы, если бы не хотел сейчас свернуть кому-то шею.
— Ты не имеешь права врываться в мою жизнь, командовать в моем доме, пугать меня полусловами и решать за меня!
— Имею.
— Серьезно?
— Да.
— На каком основании?
Я тоже сделал шаг вперед. Мы оказались слишком близко. Опять. Как всегда неправильно близко.
— На том основании, Вера, что если с вами что-то случится, я не переживу этого.
Она замерла.
Вот так. С открытым ртом, бешено бьющимся пульсом на шее и глазами, в которых впервые за весь вечер была не злость.
А боль.
Потому что мы оба услышали в моих словах больше, чем я собирался сказать.
Чересчур много правды.
Чересчур поздней.
Она сглотнула.
— Не надо, — прошептала она.
— Надо.
— Не надо говорить со мной этим голосом, будто…
— Будто что?
— Будто три года назад ничего не было.
Удар пришелся точно. Как она умеет.
Я сжал челюсти.
Конечно, было. Ее слезы. Мое молчание. Суд. Подписи. Пустой дом. Ненависть, в которой было слишком много любви и слишком мало прощения.
Я оперся ладонями о стол по обе стороны от нее.
— Я не прошу тебя простить меня сейчас.
— А что ты делаешь?
— Спасаю вас.
— Мы не просили.
— Мне плевать.
Она вскинула подбородок.
— Как всегда.
— Да. Как всегда. Когда дело касается вас — именно так.
У нее задрожали губы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я заметил.
Всегда замечал.
И в этот момент в кухню влетела Соня.
— Мам! Пап! А почему вы стоите, как в кино, когда сейчас кто-то кого-то поцелует?
Мы отшатнулись друг от друга так резко, будто нас поймали на месте преступления.
Вера закрыла лицо ладонью.
Я впервые за вечер усмехнулся.
А Соня, довольная произведенным эффектом, сообщила:
— Миша сказал, что вы сейчас опять начнете ругаться, но с романтическим напряжением.
Из детской донеслось возмущенное:
— Соня!
Я кашлянул в кулак.
Вера медленно опустила руки и простонала:
— Это твои дети. Сто процентов. У моих не может быть такого словарного запаса.
— Наши, — поправил я.
И, сам не ожидая, получил от этого слова странный удар прямо в сердце.
Наши.
Да. Наши.
И именно поэтому я уже решил: даже если Вера будет царапаться, кусаться и посылать меня к черту каждые десять минут, сегодня ночью она и дети будут под моей охраной.
Потому что бывшие бывшими, а семья — это то, что не заканчивается штампом о разводе.
---