Охота

29

Эверли

ЛАДОНИ Ретта тяжело покоились на одеяле между нами, а его пальцы едва заметно вздрагивали, словно он никак не мог решить: взять ли меня за руку снова или лучше не трогать. Его лицо, обычно словно высеченное из камня, дышащее уверенностью и силой, теперь в блеклом лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, выглядело иначе. Мягче… и как будто затравленно. Мне было больно видеть, как каждые несколько секунд у него напрягалась челюсть, словно он внутренне готовился к сильному удару.

— Ретт… — я протянула руку и мягко коснулась его предплечья. Его мускулы были каменными, всё тело натянулось, точно струна, которую перетянули до предела. — Я здесь, хорошо? Не торопись, пожалуйста.

— Ладно. — Он резко выдохнул, и этот звук прозвучал почти как смешок, вот только веселья в нем не было ни капли. — Это очень долгая история. Тяжело понять, с чего вообще начать.

Я промолчала, выжидая. Тревога когтями впилась мне в грудь. Что бы он ни собирался сейчас сказать, было очевидно, что он запрещает себе думать об этом в обычной жизни. И всё же сейчас он готовился вывалить это наружу. Ради меня.

Наконец он поднял на меня свои потемневшие, полные скорби глаза.

— Когда мне было три года, родители наняли няню, чтобы она со мной сидела. Джессику. Она была вот точь-в-точь такой, какой обычно и представляют идеальную няню. Веселая, дружелюбная, обожала возиться с детьми. Она отлично обо мне заботилась. В детстве она была, по сути, моим самым лучшим другом.

Он замолчал, и я нахмурилась:

— С ней что-то случилось?

— Нет. Со мной. Когда мне исполнилось семь, всё изменилось. Она была… — Он резко оборвал фразу, качая головой. — Она была больной на всю голову. Но никто этого не замечал. Все вокруг считали её святым человеком, да и я сам долгое время думал так же. Я любил её.

Когда он снова умолк, я не стала нарушать тишину. Просто сидела рядом, терпеливо ожидая продолжения.

— Наверное, именно поэтому мне было так тяжело принять то, что происходило дальше, — продолжил он. — Потому что я её любил. Видел в ней старшую сестру или кого-то в этом роде.

Он мимолетно взглянул на меня, словно ища поддержки, и я кивнула, давая понять, что внимательно слушаю.

— Моей младшей сестре было четыре, когда всё это началось. В детстве она постоянно болела, так что родители вечно были заняты, мотались по врачам и пребывали в жестком стрессе. Им было просто не до того, чтобы заметить неладное. К тому же Джессике к тому моменту они доверяли безоговорочно, ведь со мной она всегда справлялась идеально. И она воспользовалась этим, чтобы начать… — Его голос снова затих, он тяжело сглотнул. — Думаю, сейчас это называют процессом установления контакта.

У меня внутри всё перевернулось.

— Она подвергла тебя насилию? — спросила я едва различимым шепотом.

Он кивнул:

— Всё начиналось довольно безобидно. Мимолетные прикосновения тут и там. Щекотка во время игр, которая длилась чуть дольше положенного и уходила в какие-то странные места. Но я ведь был ребенком, понимаешь? Тогда мне это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. К тому же я верил ей, она была для меня авторитетом. Я думал, раз она взрослая, значит, точно знает, что делает, и не может ошибаться.

— Потому что ты просто не знал, как должно быть на самом деле, — тихо произнесла я. — Как ты и сказал, она обрабатывала тебя. Заставляла поверить, что всё это абсолютно нормально.

— Именно. — Его брови сошлись на переносице. Он заговорил снова, уставившись в противоположный угол комнаты слегка остекленевшим взглядом, словно смотрел сквозь стены прямо в свое прошлое: — Когда мне было лет восемь или девять, всё вышло на новый уровень. Прикосновений стало больше. Она заставляла меня делать определенные вещи с ней. Твердила, что помогает мне. Мол, готовит меня к общению с девчонками в будущем. Я до сих пор не соображал, что это дичь. Мне было страшно, потому что это были вещи, о которых я никогда не слышал и нигде не видел, но одновременно с этим мне было… интересно, потому что она без конца повторяла, что это хорошо, и что именно так я однажды стану настоящим мужчиной.

Желудок скрутило от омерзения; я крепче сжала его ладонь, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу тяжелого комка.

— Она пробиралась ко мне в комнату по ночам, и… ну, думаю, мне не нужно расписывать тебе каждую деталь, — глухо бросил он. — Она всегда твердила, что это наш особый секрет, о котором никто не должен знать. Говорила, что если я проболтаюсь, ей придется уехать, и я её больше никогда не увижу. А я всё еще любил её, ведь я привык к ней с пеленок, поэтому до безумия боялся её потерять. Я знаю, насколько дико и уродливо это звучит сейчас, но…

— Нет, Ретт. Это абсолютно объяснимо, — прервала я его. — Ты был всего лишь ребенком, а она манипулировала тобой. Использовала ту чистую, доверчивую любовь, которую испытывают дети, против тебя самого. Это жесточайшее психологическое и эмоциональное насилие вдобавок ко всему остальному.

Он медленно кивнул и продолжил:

— Как-то раз у нас в школе устроила презентацию соцслужба. Пришел парень рассказывать о том, как распознавать плохих людей, почему нельзя садиться в машины к незнакомцам… ну, стандартные темы. Но одна его фраза врезалась мне в память намертво: если взрослый заставляет тебя хранить секрет от родителей — это ненормально. И до меня начало доходить, что то, что вытворяет Джессика, — это грязь. А вслед за этим меня накрыл целый спектр уродливых чувств. Вина, стыд, злость, обида.

Я придвинулась чуть ближе, продолжая безмолвно слушать.

— Поначалу я ненавидел за это не её. Я ненавидел себя. — Ретт с силой потер ладонью челюсть. — Я понимал, что происходит плохое, но винил во всём себя — за то, что позволял этому случаться. А еще сильнее я ненавидел себя за то, что мне это иногда… нравилось. Ведь бывали моменты, когда я реально получал от этого удовольствие. Это ведь конченый пиздец, да?

— Ни одна капля из этого не была твоей виной, Ретт, — твердо качнула я головой, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Ты был слишком мал и совершенно запутан в том, что с тобой вытворяли.

— Ну, тогда-то я не знал того, что знаю теперь, — с горечью выплюнул он. — Чтобы как-то справляться со всей этой чернотой внутри, я просто… заколотил дверь в эту часть своего разума. Думать об этом было слишком больно. Но этой дряни ведь нужно было куда-то выходить.

— Твои ночные кошмары?

— Ага. — Ретт снова потер подбородок. — Каждую божью ночь.