Нездоровая одержимость

«Я скоро вернусь», — произношу я одними губами, но надолго задерживаюсь на пороге, впитывая ее образ до капли. Небо затянуло тучами, закрыв солнце, но она все равно остается самым близким к ангелу существом, что я когда-либо видел. Теперь в сером дневном свете ее сияние притухло, глаза полны страха, кожа бледна, и именно я должен вернуть свет в ее жизнь.

Я не могу оставаться в ее жизни ни секундой дольше.

Это требует от меня всей внутренней силы; я так крепко сжимаю дверную ручку, что она ломается. Я позволяю ей упасть на пушистый ковер — звук выходит приглушенным — и в последний раз поворачиваюсь к ней спиной.

Все во мне жаждет обернуться, крепко поцеловать ее и велеть помнить меня, но я продыхиваю этот порыв, сосредоточившись на том, чтобы в последний раз облачиться в свою клирикальную форму. Я все еще едва улавливаю частоты, поправляя римский воротник перед зеркалом и расправляя плечи. Мой взгляд падает на вышивку на боку приталенной рубашки. Неброский, но четкий знак моего ранга. Хейли говорит, что они лишат меня его. Не лишат. Они убьют меня в нем и похоронят как Старшего брата. А потом будут слагать обо мне трагические легенды, которые веками будут впрыскивать ледяной страх в вены моих преемников, гарантируя, что те и не помыслят о том, чтобы бросить вызов системе. Не говоря уже о том, что они пойдут еще дальше в плане физической и эмоциональной дрессировки. Вероятно, больше не рискнут оставить в них ничего человеческого.

Сосредоточившись на задаче, я выхожу в холл, затем в лифт — мою золотую клетку. Как только металлическая дверь со скрежетом открывается в главном холле, входные двери распахиваются и внутрь марширует Клирикальная гвардия Отцов Кузницы. Я наблюдаю, как они выстраиваются вдоль стен, за считанные секунды образуя идеальный строй. Их шаги эхом отдаются по всему холлу.

Я жду, расправив плечи, мои руки наготове. Я разминаю пальцы, готовясь метнуть несколько лезвий разом, но сколько бы бросков я ни успел сделать, у меня при себе недостаточно ножей или звезд. Пистолеты здесь бесполезны. Мои глаза все еще сканируют Клирикальную гвардию, просчитывая и перестраивая стратегии в голове, когда, наконец, входят Отцы Кузницы.

Обычно они приближаются в установленном порядке, облаченные в длинные мантии, словно вестники смерти: трое справа, трое слева, один посередине — Плутарх, преподобный отец. Странно видеть их в таком беспорядке. Смерть Секстуса не только предрешила мою судьбу, но и навсегда изменила их структуру. Поскольку они всегда должны находиться в гармоничном единстве, Плутарх больше не может руководить в одиночку. Лавиний идет лишь на шаг позади, в то время как четверо других Отцов замыкают фланги, по двое с каждой стороны.

Я хмурюсь, готовясь к удару.

Глаза Плутарха встречаются с моими — решительно. Несмотря на преклонный возраст, он все еще может нанести больше урона, чем некоторые из самых могущественных людей на свете. Я внутренне подбираюсь, но затем его взгляд смещается мне за спину.

В этот момент я все осознаю. В ту секунду, когда они подошли к дому, частоты отключили, и Хейли выбежала сюда в одной лишь красной, почти прозрачной ночной сорочке. Ее босые ноги шлепают по последним ступеням, прежде чем она буквально бросается к нам. Я подхватываю ее на руки, подставляя Отцам Кузницы спину. Это самый смертоносный маневр, который я мог совершить, но мое тело — единственный щит, который есть у Хейли. Она — мое единственное уязвимое место, моя Ахиллесова пята. Самый эффективный способ ранить меня — это ударить ее.

— Нет! — выкрикивает она, и я уверен, что это конец. Они уже метнули в меня лезвие, и я крепко прижимаю ее к себе, желая почувствовать ее в последний раз. Я молю любого бога, какой только есть, превратить мое тело в каменную клетку, которая сомкнется вокруг нее и защитит даже после того, как я уйду.

Но она продолжает кричать через мое плечо, крепко обхватив мою шею руками и прижавшись мягкой грудью к моей груди.

— Не трогайте его! Это была я, это все я. Я обманула его! Я выдумала сталкера, у меня были личные счеты с Роуэном Шеффилдом, я хотела смерти отчима, я подставила его перед Мариусом Лавлессом, это я, я, я! В чем бы его ни обвиняли, виновата я одна. — Ее голос срывается на всхлипы и рыдания. Отчаяние взяло над ней верх.

Я обхватываю ее голову ладонями, слегка сжимая, успокаивая ее.

— Все хорошо, маленькая кошечка. — Я снова и снова целую ее висок и слезы на щеке, наполняя свой голос тем спокойствием, которое ей сейчас необходимо. Единственное, что имеет значение, — это увести ее подальше от опасности.

— Нет, не хорошо, — говорит она, вцепляясь в меня так сильно, что едва может дышать. — Я не смогу жить без тебя, Прист, и не буду.

— И что же ты готова отдать взамен за его жизнь? — раздается за моей спиной голос Плутарха.

— Что угодно, — Хейли хватается за этот шанс, порываясь к нему через мое плечо, словно так она сможет лучше договориться. Она продолжает говорить, а он продолжает слушать, и я не совсем понимаю, что происходит.

Осторожно я отстраняюсь от нее и поворачиваюсь, заслоняя ее собой, хотя она все пытается заговорить с Плутархом из-под моей руки.

После того вопроса он больше ничего не сказал, но в этом и нет нужды.

Его глаза встречаются с моими, и в комнате воцаряется тишина. Хейли тяжело дышит, обессиленная, она прильнула к преграде моей руки, обхватив ее своей. Я — ее тихая гавань.

— Рад снова видеть тебя, сын мой. — Плутарх всегда был суров в речах и редко использовал это слово.

Сказать, что он был мне как отец, было бы преувеличением, но временами он действительно старался. Не из сострадания, потому что его из него тоже вытравили давным-давно. Но, в отличие от Секстуса, Плутарх не злой ублюдок. Он человек, который делает то, что необходимо для его организации. И именно он вел меня через самые суровые испытания, особенно через ту жажду крови.

— Клайв Ферран мертв, — наконец объявляет он. Затем, к моему удивлению, следует объяснение: — Но перед смертью он вызвал меня через своих доверенных лиц — не через Мариуса, — и я смог навестить его у смертного одра. Он попросил меня об одном, и я здесь, чтобы исполнить его последнюю волю.

Я внутренне подбираюсь, Хейли тоже. Я прижимаю ее ближе, успокаивая всем своим телом. Плутарх вскидывает подбородок — так он делает всегда, когда выносит решение о назначении нового офицера разведки или о чьей-то смерти.

— Старший брат, за все твои деяния в рядах Ордена...